Антон подумал с раздражением, что Манн все же сбил его с мысли, точнее — стер из памяти четвертое слово, самое важное. Луна, молитва, страх... Что еще?
— Вы давно знаете эту девушку? — Манн говорил монотонным голосом, будто гипнотизер. Но гипнотической силой его голос не обладал — Антон лишь с недоумением повернулся к детективу, ему показалось, что сам Манн постепенно погружается в сон, гипнотизируя самого себя. Нуда, глаза закрыты, о чем-то он думает, а спрашивает, похоже, потому что надо о чем-то спросить, вот он и...
— Я ее не знаю, — раздраженно сказал Антон. — Я ее вспомнил, но у меня нет ощущения, что мы знакомы. То есть...
Как объяснить, что дежа вю — память о несуществовавшем, которая вбирает в себя реальность, становясь настоящим? Ему кажется, что он бывал здесь, ему кажется, что эта девушка, Эсти...
Только кажется? Антон подумал, что ночь и эта зыбкая реальность что-то изменили в его восприятии. Раньше он никогда не думал о своих дежа вю: «кажется». Почему теперь?..
— Странная здесь обстановка, — сказал Манн будничным голосом, вовсе не сонным и не монотонным, он открыл глаза и посмотрел на Антона, но понять выражение было трудно — темно. — Свечи сейчас погаснут, а нас попросят уйти. Антон, я договорился, чтобы нас впустили, но разрешили быть только до одиннадцати, а сейчас уже без пяти. Пойдем?
Они поднялись и пошли к выходу, впереди шел Манн, находя дорогу ощупью, Антон слышал, как детектив тихо чертыхается, и ему стало смешно — странно звучало упоминание черта в господнем храме. Он протянул руку, коснулся спины Манна, почувствовал на своей спине руку Кристины, так они и шли — гуськом, касаясь друг друга, пока не оказались на площади, где по-прежнему горели неяркие фонари, а сверху на крышу собора улеглась чуть уже ущербная луна.
Когда они вышли, дверь за ними захлопнулась с глухим стуком, и Антон услышал скрипучий поворот ключа.
— Я бы что-нибудь выпила, — сказала Кристина. — Не очень понимаю, Тиль, для чего ты потащил нас в эту обитель Господа, я сто лет не была в церкви, а ночью — вообще никогда. Не скажу, что это сильно впечатляет, хотя на кого-то гулкое темное пространство может действовать самым неожиданным образом.
— Поедем домой, — предложил Манн. — Я вообще-то не принимаю клиентов дома, Криста не любит...
— Не в этом случае, — быстро сказала Кристина. — Конечно, поедем. Будем пить кофе, коньяк, и ты скажешь наконец, что тебе дала эта церковная мистика.
Антон молчал, не очень понимая, что с ним происходит. Смутные воспоминания касались поверхности сознания и мгновенно погружались в небытие, не будучи осознанными. Он понимал, что не нужно стараться вытащить воспоминания, от мысленных усилий они только канут окончательно, и он шел за Манном, будто сомнамбула по карнизу, он не боялся упасть, но страх чего-то, что было для него очень важно, не проходил, даже усиливался. Когда они сели в машину — Антон с Кристиной сзади, — чувство неподотчетного страха заставило его вцепиться левой рукой в дверную ручку.
Ехали недолго, Антон не ориентировался в ночном Амстердаме, ему только показалось, что они проехали базарчик, где он вчера купил два пакетика с ягодами — черникой и земляникой, почему-то захотелось, хотя он прежде не испытывал интереса к ягодам. А может, это был другой базарчик — их в Амстердаме десятки. А может — вовсе не базарчик, просто показалось.
Поднялись по широкой лестнице, которая была бы на месте во дворце восемнадцатого века, а здесь выглядела архитектурным излишеством. Кристина вошла первой и сразу пошла на кухню, а Антона Манн ввел в небольшую уютную гостиную, включил не верхний свет, а торшер, стоявший у углового дивана, придвинул овальный журнальный столик, жестом показал Антону: садитесь тут, а сам принялся доставать из серванта маленькие рюмочки, фаянсовые кофейные чашечки с красивым синим рисунком, такие тоненькие, что, казалось, сожмешь в ладони — сломаешь.
— Вы что-нибудь поняли из того, что... — Антон не закончил фразу, Манн сделал жест, призывающий хранить молчание.
Вошла Кристина с кофейником в одной руке и сложенной скатертью в другой. Манн забрал у жены скатерть, умело расстелил на журнальном столике, расставил чашки, достал из серванта початую бутылку «Наполеона», разлил коньяк по рюмочкам, сел на диван рядом с Антоном — Кристина устроилась на пуфике напротив — и сказал:
— Давайте выпьем, изгоним ночной мрак из наших душ и разберемся.
— Разберемся? — сказал Антон, не сумев скрыть иронии.