Манн подставил Антону стул. Почувствовав, что может расслабиться, Антон опустился на сиденье, отчего представление в памяти закрепилось окончательно, и сказал:
— Эсти.
— Эсти, — повторил Манн и принес себе стул, стоявший у стены под окошком. Сел рядом с Антоном, положил ногу на ногу, ни слова больше не произнес, так они и сидели, разглядывая женский портрет, который, казалось, все больше оживал под их сосредоточенными взглядами. Ожили глаза — теперь они не просто смотрели, они хотели что-то сказать, Антону даже начало казаться, будто он понимает — что именно, только перевести понимание в слова он не мог. Ожили руки — Антон видел, как на кончиках пальцев проявились следы краски — не той, что нанес художник, когда рисовал картину, а той, что запачкала руки девушки, когда та прикасалась к кисти, возможно, держала ее в руке. На локте Антон разглядел небольшой шрамик, почти совсем незаметный, будто от укуса крупного насекомого: сначала была ранка, которую девушка нервно расчесывала, и осталась отметина — у Антона была такая, очень похожая, на ноге, с задней стороны колена, в детстве его укусило насекомое, которого он даже не видел, — почувствовал боль не сразу, а потом несколько дней расчесывал ногу до крови, он даже ходить не мог, и осталась отметина в виде короткого шрама, такого же, как у девушки.
— Кто? — спросил Антон, и Манн понял, что вопрос относился не к той, что была на картине изображена (имя уже было названо), а к имени художника.
— Ван Барстен.
— Вот как, — пробормотал Антон. Он не мог оторваться от взгляда девушки. Когда он хотел внимательнее рассмотреть плечи, нежную кожу в вырезе блузки, какая-то сила, подобная центростремительной, возвращала его обратно, и он всматривался в глаза девушки, понимая, что она говорит сейчас с ним, рассказывает о себе, ей-то наверняка была известна тайна, которую они с Манном пытались сейчас открыть, и скрывать ничего она не хотела, вот же, смотри — смотри, а не слушай, ты хочешь услышать, а нужно видеть...
— А эта девушка... вы узнали, кто она? Эсти?
— Нет, — с сожалением произнес Манн. — То есть да, узнал. Но ее зовут не Эсти. Анна Риттер, живет она сейчас в Роттердаме, а год примерно назад жила в Амстердаме, работала в магазине одежды, пыталась поступить в консерваторию, но не сумела сдать экзамен.
— Консерватория, — ухватился за слово Антон. — Она играет на фортепьяно?
— Она, — пожал плечами Манн, — считает, что у нее голос. Но, видимо, это не так. Поступала на вокальный факультет. Так ли важны детали, если это другая девушка? Вы сказали, ту девушку зовут Эсти.
— Да, — подтвердил Антон. — Но это... ее портрет.
— Это Анна Риттер, и нашел я ее потому, что одно время, очень недолгое, она была натурщицей.
— У Ван Барстена?
— Нет, не у Ван Барстена. У Тима Вермейена. Может, и у Ван Барстена, об этом я ничего не знаю. А у Вермейена точно.
— Но эта картина...
— Копия. Рисовал Ван Барстен, да. Но это копия с полотна Вермейена.
— Аоригинал? Где...
— Это, — торжественно провозгласил Манн, — никому не известно. Вы можете дослушать меня, не прерывая?
— Конечно.
— Так вот. Анну Риттер Вермейен нарисовал чуть больше года назад, она как раз провалилась в консерватории, стала работать в магазине готового платья на Дамраке, там ее Вермейен и углядел, девушка ему понравилась, и он попросил ее позировать для портрета. Картину Вермейен нарисовал, она выставлялась в галерее Ванцо, и ее купили.
— Кто?
— Могу узнать, если вы считаете, что это важно.
— Ну как же!
— Получить покупку новый хозяин не успел — в ту же ночь картину из галереи украли. Очень аккуратно, кстати, — сигнализация не сработала. Полиция этим делом занималась, но без успеха. Скорее всего, полотно успели вывезти из страны. Я справлялся у майора Готфрида, он занимался этим делом. Картина не всплыла ни на одном аукционе, ни на одном вернисаже. Исчезла напрочь.
— Когда же Ван Барстен успел...
— В том еще одна особенность этой копии. Ван Барстен рисовал по памяти. Уже после того, как оригинал исчез.
— По памяти? — с недоверием сказал Антон.
— В полиции тоже решили, что это подозрительно. Память у Ван Барстена фотографическая — это известно. Но не настолько же! Готфрид заподозрил, что Ван Барстен имел какое-то отношение к похищению и снял копию уже после того, как картину украли. Это не подтвердилось. Ван Барстен действительно писал по памяти, нашлись свидетели. К тому же в студии Ван Барстена произвели обыск — конечно, не нашли и следов похищенной картины. И копия, как уверял сам Вермейен, плохая — Ван Барстен неправильно написал фон.