Фоном на картине был тяжелый пурпурный занавес, скорее всего бархат, парча или иной материал, висевший на стене подобно ковру. Антон подумал, что художник должен был выбрать что-то легкое, под стать девушке, — небо с облаками или светло-зеленую стену.
— Тяжелый ковер, некрасиво, — пробормотал Антон.
— На оригинальной картине Вермейена Анна изображена была на фоне колонн, уходящих вдаль. За ее головой, где складка бархата, была изображена мозаика...
— Церковь? — поразился Антон.
— Вермейен не рисовал в церкви, — покачал головой Манн. — Просто колонны. Просто мозаика. Неизвестно, где он рисовал фон.
— Но можно спросить! У Вермейена, у Анны, у Ван Барстена, наконец!
Антон не мог усидеть на месте.
— Конечно, — кивнул Манн. — Если знать, что спрашивать. Если знать, почему спрашивать.
— По-моему, вы...
— Дорогой Антон, — проникновенно произнес детектив, — если вопросы начну задавать я, это будет выглядеть странно, и у людей возникнут подозрения. Криста сегодня, может быть, увидит Якоба на вернисаже, в музее Ван Гога открывается выставка инсталляций, видеть не могу эти поставленные в ряд холодильники с пылесосами, у меня от них аппетит портится, а Криста... ей ничего.
— Когда... Я хочу сказать, госпожа Манн вернется домой?
— Боюсь, — улыбнулся Манн, — Криста домой не вернется.
Антон ошеломленно посмотрел на детектива. Вопрос, мгновенно возникший в мыслях, задавать, конечно, было неприлично и неосторожно.
— Сразу после вернисажа, — объяснил Манн, — Криста поедет в редакцию, номер выходит завтра, материал не написан, а там еще фотографии, так что работа будет и у фоторепортера...
— Я думал, — с ноткой удивления в голосе сказал Антон, — сейчас журналисту нет надобности работать в редакции, можно из дома...
— Можно, — согласился Манн, — теоретически. Я сначала тоже так думал, а Криста поднимала меня на смех и говорила, что я ничего не понимаю в журналистике. Видите ли, в редакции атмосфера... Коллеги, с которыми можно все обсудить, поспорить, самой для себя уяснить некоторые моменты, и фотограф тут же работает на фотошопе, с ним тоже можно поругаться, потому что лучше снимок притемнить, а он высветляет. В общем, деловая и творческая атмосфера, чего, понятно, нет дома. Сначала мне это казалось странным, но как-то я побывал в редакции в ночь выпуска, и, скажу вам, это действительно ни с чем не сравнимое ощущение. Что-то вроде интеллектуального оргазма. А как они там ругаются! Обсуждают строку в репортаже, два неточных слова, а употребляют по этому поводу такое количество не вполне, я бы сказал, цензурных выражений...
— В общем, — заключил Манн, — я теперь понимаю, откуда в этом журнале такой драйв. Криста будет дома, когда номер уйдет в типографию, и сразу завалится спать, так что поговорить с ней получится не раньше завтрашнего полудня.
Увидев разочарованное выражение лица Антона, Манн добавил:
— Но если Криста сумеет что-то важное выяснить, она позвонит сама. Правда, важное с ее точки зрения, может оказаться для нас совершенно бесполезным. И наоборот.
Антон поднялся и подошел ближе к картине. Ощущение дежа вю исчезло, он понимал, что новых воспоминаний картина не вызовет, ему хотелось рассмотреть работу внимательнее. Девушка стояла в напряженной позе, одной рукой касаясь зеленого пояска на платье, а другую протянув вперед, будто хотела взять что-то невидимое зрителю.
Манн тронул Антона за плечо.
— Пойдемте, — сказал он, — иначе нас отсюда попросят.
На улице, оказывается, собирался дождь — откуда-то успели притащиться тяжелые мрачные тучи, теснившие одна другую, и первые капли упали, асфальт еще не был мокрым, но влага, растворенная в воздухе, сделала его темным и ожидающим.
— Теперь, — сказал Манн, сев за руль и подождав, пока Антон пристегнется, — повторите ваш рассказ. Домик на воде. Выстрел.
Антону хотелось, чтобы они поехали к каналу и Манн сам посмотрел на домик мамаши Кузе, но у детектива были свои планы — когда зажегся зеленый, он повернул налево, переехал через мост и сосредоточенно повел машину по улицам, которые Антон узнавал, понимая, что и это тоже дежа вю, но у него не было времени сосредоточиваться, да и не нужно скорее всего. Ничто в его памяти не всплывало, кроме простого момента узнавания — был здесь, проезжал или проходил...