Пастор бросил взгляд на Манна, будто сказав: по его просьбе я и отпустил служку, чтобы не было здесь никого лишнего.
— Эшер, — повторил Антон. — Можно с ним поговорить? Он же...
Антон не мог подобрать подходящего слова. Русское «юродивый» осталось бы непонятым, а как сказать по-английски, Антон не знал.
— О, — улыбнулся пастор, поняв затруднение Антона, — Эшер вполне нормален, если вы это имеете в виду. Он даже может выступить свидетелем в судебном процессе, — добавил преподобный, обращаясь скорее к Манну, чем к Антону. — Минуту, господа, я сейчас его приведу.
Спустившись с возвышения, пастор направился к боковой двери, которую Антон не мог разглядеть со своего места — услышал только тихий скрип петель и довольно резкий хлопок. Манн стоял, отрешенно глядя вверх — не хотел, похоже, хоть как-то влиять на мысли и ощущения Антона, но вопрос чувствовался в его позе, хотя и это было лишь подсознательным ощущением, скорее даже — желанием ощущения.
— Странно, — сказал Антон, — я не могу понять...
Манн смотрел в небо, отделенное от него куполом.
Дверь скрипнула и хлопнула еще раз, пастор шел впереди, а за ним семенил на коротких ножках служка — Антон ожидал увидеть старика, всю жизнь прожившего в одной из церковных келий, но Эшер оказался юношей лет двадцати. Выглядел он совсем не дебилом, как можно было ожидать из слов пастора, — нормальный парень, внимательный взгляд, только фигура несуразная: ноги короткие, а руки длинные, огромные ладони и большая голова, а может, только казалось, что голова большая, — из-за непропорциональности туловища.
Пастор отошел в сторону.
— Эшер, — сказал служка, бросив взгляд сначала на Манна, а потом на Антона. Признав, видимо, главным Манна, он затем смотрел только на него, только его слышал, отключившись от присутствия Антона, будто тот стал невидимым и неслышимым созданием, порождением тьмы или света, но только не человеком из плоти и крови.
— Я хотел спросить, сказал Антон по-английски. — Позавчера ты был здесь, в зале, в два часа пополудни.
Парень смотрел Манну в глаза и дожидался вопроса или указаний, как пес ждет команды хозяина. Не понял ни слова?
— Эшер, — повторил Манн, едва заметно кивнув Антону, — ты помнишь, где был позавчера? Не вчера, а два дня назад?
— Конечно. — Эшер передернул плечами, отчего голова его будто перекатилась по блюдцу и вернулась на место. — Вас интересует конкретное время? Вы лучше сразу скажите, что хотите узнать, и я попробую помочь.
По-английски он говорил легко, не задумываясь и не подбирая слова.
Антон едва не рассмеялся — смех получился бы нервным, — Эшер еще раз опроверг впечатление. Нормальный умный парень, не нужно ходить вокруг да около.
— Позавчера, — повторил Антон, — в два часа пополудни, здесь, возле третьей — вон той — колонны, стояла девушка...
Манну пришлось повторить фразу.
— Девушка, — задумался Эшер. — Позавчера? Это когда на площади была ярмарка, благотворительная распродажа рукоделий?
— Верно, — подал голос священник. — Начали в десять и торговали часов до четырех.
— Нет, — отрезал Эшер. — Никого здесь не было. Я был один.
«Ты ждал иного ответа? — подумал Антон. — Конечно, не было. Как не было убийства художника в церкви святого Юлиана, не было выстрела в домике матушки Кузе...»
— Девушка... — задумчиво продолжал Эшер, глядя не в глаза Манну, а на носки его туфель. — Невысокая, волосы светлые, ниже плеч, с челкой такой... треугольником. Глаза... серые, кажется. Лицо немного вытянутое, а рот маленький... Немного похожа на молочницу, что на картине Вермеера.
Антон поразился точности словесного портрета.
— Значит, ты ее все же видел? — спросил Манн.
— Откуда ты знаешь, что мы именно об этой девушке говорим? — одновременно задал вопрос Антон.
— Действительно, — Манну пришлось повторить вопрос, и от себя он добавил: — Я тебе ее не описывал.
Эшер почесал затылок, будто сельский парень, у которого спросили, будет ли он в пятницу танцевать на свадьбе. Он по-прежнему смотрел на носки туфель Манна, Антон не видел его взгляда, да и выражения лица не мог разглядеть, потому что смотрел на Эшера в профиль. Однако работа мысли или чего-то, заменявшего мысль в подсознании этого человека, почему-то ощущалась даже на расстоянии, как напряжение то ли воздуха, то ли физических сил, электромагнитных или иных, отчего начала болеть голова... Нет, подумал Антон, не болеть, а вдавливаться в какую-то физическую среду, будто в пластилин, оставляя в ней отпечаток собственного присутствия.