—...Он подошел с группой то ли туристов, то ли каких-то своих почитателей, хотя какие у него могли быть почитатели, мне казалось, что... они глазели на тебя, а он объяснял, что это, мол, картина, имеющая скрытую силу...
—...И я подошла к парапету, кораблик стоял там, где всегда, хотя я никогда не видела его раньше, откуда мне было его видеть, но я знала, что мама купила его, когда... после того...
— Мол, это такая новая техника, когда слой наносится на слой, и под изображением скрыто другое, под другим третье, зритель это понимает, потому что ощущает в картине недосказанность и смотрит вглубь...
— Я поставила чемодан, чтобы он не мешал прохожим, облокотилась о барьер, стояла и ждала, я была уверена, что увижу... не знаю, что я могла увидеть...
—...И я сказал ему, что это глупости, он просто не знает законов физики или придуривается и полощет мозги зрителям, как Малевич с его пресловутым черным квадратом, в котором нет ничего, кроме примитивной геометрии...
—...Она появилась под вечер, я так и стояла несколько часов, ноги затекли. Она поставила машину у противоположного тротуара, вышла, я не сразу ее увидела, смотрела на кораблик и повернулась, будто кто-то погладил меня взглядом...
—...Как он рассвирепел, орал на меня, что из-за таких ничего не понимающих бездарей современное искусство становится дерьмом для примитивов, размахивал руками перед моим носом, прибежали охранники, но его, видимо, знали, и никто не пытался урезонить...
—...Она смотрела на меня, переходя дорогу, там машина как раз из-за угла вывернула и неслась... не очень быстро, но все же... и упала в обморок посреди улицы, а я пошла к ней... медленно-медленно... хотя на самом деле, наверно, очень быстро...
— Не знаю, что на меня нашло, я никогда не бил человека, даже не подозревал, что способен... Это... Я понял, что ударил его, когда увидел кровь, он выругался... грязно и... он не меня обругал, он о тебе сказал, что ты... и я сказал ему... все слышали... что я убью его. Я обязательно его убью, потому что такие ублюдки не должны жить на свете...
—...Я подняла ее на руки, она была ужасно тяжелая, у меня подгибались ноги, кто-то подошел, хотел забрать ее у меня, но я не дала, очнулась, когда опустила ее на диван, мы были в какой-то каюте, она открыла глаза, а я стояла перед ней на коленях... она сказала: «Господи, Эсти, это ты, я знала, что ты вернешься...» — «Меня зовут Анна», — сказала я и почему-то подумала тогда: зачем я это говорю, я ведь действительно Эсти, вот только не понимала, как я могла быть Эсти, если всю жизнь меня звали Анной...
— И я убил его, — закончил Антон, вспомнив с полной отчетливостью, как и при каких обстоятельствах это произошло.
— И я вдруг вспомнила себя, — закончила Анна, — как стояла на подоконнике, вцепилась рукой в раму, а потом будто что-то толкнуло меня в спину, и... Дальше не помню, — добавила она виновато.
Они замолчали одновременно — как и начали говорить. Перед ними на столике стояли две полные чашки кофе — не по-турецки, как здесь обычно подавали, а большие чашки с черным кофе, и сахарница, будто хрустально-мраморный памятник без надписи, а еще перед Анной стояло блюдце с круассаном, а перед Антоном — такое же блюдце с заварным пирожным, какое он любил, но не помнил, чтобы заказывал, потому что не знал, готовят ли такие пирожные у Касыма. Когда?.. Наверно, пока они взахлеб рассказывали о своих... о чем? Антон знал, что таких воспоминаний у него быть не могло, он никогда прежде не был в Амстердаме, никогда не видел картин Ван Барстена и тем более не мог угрожать ему, а Анна... что она говорила... странно: собственные слова он помнил плохо, воспоминания, описанные словами, быстро стирались, он и не пытался их закрепить, понимая, что они, как сон, уйдут, рассеются, он даже не сумеет восстановить свой рассказ, но каждое слово, сказанное Анной, помнил отчетливо и понимал, что будет помнить, сможет повторить слово в слово.
— Ну что? — сказал Манн, возникнув из темноты, будто Мефистофель из театральной кулисы. Он и одет был, как показалось Антону, в черный плащ с кровавым подбоем. Нет, это не Манн был так одет, а кто-то другой. Почему Антону почудилось на мгновение?..
Манн сел за столик между Антоном и Анной, а напротив опустилась на стул Кристина, волосы ее были влажными, она тряхнула головой, и на ладони Антона упало несколько холодных капель.
— Дождь? — сказал он, переводя взгляд с Манна на Кристину и стараясь не смотреть на Анну. Ему казалось, что, сцепись они опять взглядами, непременно провалятся в новые воспоминания, и мироздание запутается окончательно.