Майкл! Она нашла его!
От любимого взгляда исходил такой свет, такая теплота, что Лисс не замечала ничего вокруг!
Она была счастлива!
Бабочка, описав круг в воздухе, бережно опустилась на мужское плечо.
— Папа, смотри скорее! У тебя на плече бабочка! Смотри! Смотри!!!
Майкл повернул голову и не поверил своим глазам. Фантастической красоты ярко-голубая бабочка с причудливым золотым узором на крыльях сидела совсем рядом от его лица.
— Ох! Не спугни ее. Какая необычная! Весной, в такое время... Не может быть...
Лисс была распахнута, обнажена и беззащитна. Она чувствовала удары сердца Майкла. Впитывала его запах. Его дыхание. Ее хрупкость, нежность на фоне крепкого мускулистого мужского плеча были особенно контрастны.
Если бы Лисс могла улыбаться, заговорить... Как раньше... Сейчас она могла говорить лишь своим сердцем, своей душой, движениями крыльев.
Отец и дочь затаили дыхание. Солнце садилось в море красным золотом*.
— Папа, я так хочу, чтобы она села ко мне, пожалуйста! Можно!?
— Только очень осторожно! Не повреди ее!
Девочка протянула худенькую ручку. Бабочка, словно, услышав просьбу, вспорхнула с плеча и, опустившись на мизинец девочки, перебралась на середину ладошки.
— Ой, щекотно как! — девочка засмеялась и неловко пошевелила рукой.
— Осторожно! Ей нельзя наносить вред! Она может погибнуть! И вообще, ты знаешь, говорят, что бабочки — это души, запозднившиеся на Земле! Ты пока этого не поймешь, но поверь мне: любая бабочка может быть душой друга или близкого, любимого человека. Запомни это.
— И эта?
— Конечно, Лисс, дорогая!
«Лисс?! Он назвал дочку Лисс? Ей не почудилось?»
Если бы Господь не забрал у нее вместе с бывшим телом возможность плакать, она бы заплакала. От счастья, от боли, от радости, от благодарности, от безысходности, от любви...
Но она не могла больше плакать. Никогда.
— Папочка, ты чего?
— Нет, дочка, все хорошо, мне просто показалось... Вспомнился один человек... Ты знаешь, бабочки передают наши желания небесам! Если его нашептать и затем выпустить бабочку в небо — его услышит Господь, и оно непременно сбудется.
Девочка удивилась, задумалась и на несколько секунд зажмурила глаза, затем что-то нашептала сидящей на ладошке бабочке, улыбнулась светло и легко вскинула руку...
Бабочка взвилась ввысь и, словно прощаясь и пытаясь запомнить навсегда, сделала три круга вокруг стоявших и завороженно следивших за ее полетом мужчины и девочки, потом упорхнула в вечернее небо и скрылась из виду.
— И что же ты загадала, малышка? Можно мне узнать?
— Чтобы эта бабочка жила всегда-всегда — она такая красивая!
Лисс знала, куда направляется.
Она успела до закрытия Церкви. Та уже пустовала.
Лисс увидела эту Икону сразу. Она видела и запомнила ее еще девочкой, когда однажды приходила сюда с матерью.
Огонь свечей не пугал ее. Она упорно делала одну попытку за другой. И не сдавалась. Лисс знала, что делает, зачем и во имя чего. Пытаясь не попасть в смертельную спираль, в опасной близости от пламени свечи, она терпела боль, обжигалась, падала, восстанавливалась и летела через огонь снова и снова...
Утром следующего дня прихожане, пришедшие в Церковь на молитву, увидели своими глазами явившееся им Чудо: во время молебна на Иконе, изображающей младенца Христа с сидевшей на его руке бабочкой, являющейся во все века символом Возрождения и Воскрешения души, что-то зашевелилось, ожило и под высокие своды потолка Церкви взлетела прекрасная живая бабочка.
Бабочка пролетела над Алтарем, над головами изумленных и потрясенных людей, вылетела в открытые двери и слилась с небом...
Лисс не знала, куда летит.
Она просто двигалась вперед.
И думала, думала...
О любви... О счастье... О вере... О душе... О жизни... О смерти... О смысле...
Единственное, что она теперь знала точно, — не надо бояться жить и не надо бояться умирать...
Ей нужно было еще понять очень многое. Но это ее не пугало.
Теперь у нее было много времени...
Павел АМНУЭЛЬ
ДЕЖАВЮ
Площадь была маленькая, а церковь выглядела заброшенной. Сложенное из красных кирпичей, не везде плотно подогнанных друг к другу, здание, если смотреть на него издали, напоминало севший на мель старый корабль, мачты которого переломились у основания.
Антон обошел церковь и присел на скамью под деревом, которое могло быть липой, а могло — осиной. Антону хотелось, чтобы дерево оказалось плакучей ивой, тогда он дотянулся бы до ее ветвей и сказал про себя: «Все хорошо». Гуляя по Амстердаму третий день, Антон не нашел ни одной ивы, хотя выбрал этот город по той для него самого не очень ясной причине, что на берегах знаменитых каналов растут большие плакучие ивы, которых не найти ни в одной другой европейской столице. Никто ему об этом не говорил, и ни в одном из путеводителей ни слова не было об амстердамских ивах, но Антон помнил, что как-то сидел под плакучей ивой именно в Амстердаме. Больше ничего он вспомнить не мог, но картинка, возникшая в голове, когда он в конце семестра принялся изучать туристические проспекты, была такой яркой, что у него и тени сомнения не возникло — придя в турагентство, он точно знал, куда хочет ехать.