Кристина сделала отстраняющий жест.
— Ты начал, ты и заканчивай, — сказала она. — Я не умею излагать так связно.
— Твои статьи в «Таг», — заметил Манн, — образец логики и стиля.
— Одно дело писать, — пожала плечами Кристина, — и совсем другое... Лучше я приготовлю всем кофе. Тебе черный без сахара... Вам, Анна?
— С молоком. И сахара три ложечки.
— Антон?
— Черный, без молока, одна ложечка сахара.
— Когда-нибудь, — сказала Кристина, поднимаясь, — я напишу руководство, что-то вроде: «Характер человека, определяемый по тому, какой кофе он предпочитает».
— Ну-ну, — пробормотал Манн, — и что бы ты сказала об Антоне? Человек с такими пристрастиями способен совершить убийство?
— Только в состоянии умопомрачения, — твердо заявила Кристина и, не желая слушать возражений, вышла в кухню.
— Если знать, какой кофе вы предпочитаете в других ветвях, — усмехнулся Манн, — можно было бы составить полную картину вашего темперамента.
— В той реальности, где я убил Ван Барстена, — мрачно сказал Антон, — я вообще не люблю кофе.
— Вы это сейчас вспомнили? — быстро спросил Манн. — Вроде бы сейчас не было повода...
— Не сейчас, — покачал головой Антон. — Когда стоял в коридоре плавучего отеля и пытался понять, откуда раздался выстрел. Я узнал буфетную, почувствовал запах кофе... и мне стало неприятно, это ощущение выбросило меня из дежа вю. Я не понял, что случилось, а сейчас... В той реальности я терпеть не мог кофе, а в этой люблю...
— Понятно, — протянул Манн.
— Вы говорили об Эсти, — осторожно напомнила Анна, возвращая разговор в покинутое русло.
— Да. Все на самом деле просто: Ван Барстен заприметил девушку, и уговорить ее стать натурщицей вряд ли было ему сложно, не в первый раз и не в последний. Более того, Эсти Кузе оказалась благодатным материалом, он и любовницей ее сделал, и к наркотикам приучил. Он торговал героином, и ему пришла в голову мысль, где прятать товар, — он часто бывал у Эсти дома, заприметил тихую кладовую под лифтом, устроил тайник. Очень удобно и практически безопасно. Он не учел двух вещей: того, что у Эсти... у Эсти, заметьте, а не у вас, Анна... То есть у вас, конечно, тоже... В общем, неважно. У Эсти были приступы дежа вю, она вспоминала нечто, и это нечто... Я не могу знать наверняка, но, видимо, другая ветвь казалось Эсти волшебным миром, она там вела нормальную жизнь, ее там звали Анной, жила в Израиле, училась петь, собиралась поехать в Милан, чтобы учиться...
— Как? — удивленно сказала Анна. — Она вспоминала... меня?
— Конечно! Эсти и вы — одна личность в многомирии, потому-то все так странно получилось. Вы физик, Антон, вам легче разобраться, где и когда произошла развилка и как она вообще могла произойти, но, если следовать логике расследования, Эсти здесь и в других ветвях, здешняя Анна... вы, да... и вы, живущая в других ветвях непостижимого многомирия... У вас всех дежа вю. Вы, Анна, вдруг узнаете как бы незнакомые места здесь, а другая вы, Эсти из второй ветви, вспоминаете место и события, которые с ней там не приключались, а происходили здесь, с вами, Анна.
— Как сложно, — пробормотала Анна, и неожиданно глаза ее расширились. Она что-то поняла наконец в себе и в своей жизни. Антон, понявший то же самое секундой раньше, с уважением посмотрел на Манна.
— Ничего сложного на самом деле, — отозвался Манн, спокойно встретив взгляд Антона. — Анна и Эсти, по сути, один характер, одна личность... Так получилось. Странная цепочка дежа вю, я только сегодня под вечер разобрался, как это действует.
— Тиль! — воскликнул Антон. — У вас потрясающая интуиция. Я столько времени занимаюсь проблемой квантовых ветвлений! Почему сам не подумал о том, что мои дежа вю могут оказаться зеркалом других, тоже моих, конечно, но...
— Антон, вы мыслите уравнениями, а я решал задачу об убийстве, приходилось соображать в ином темпе.
Вошла Кристина с подносом, и каждый, не глядя, взял ту чашку, что ему предназначалась. Странное ощущение владело всеми — будто именно сейчас именно здесь каждый впервые в жизни понял себя-на-стоящего.
Кристина поставила пустой поднос на свободный стул и села не к столу, а на пол у ног мужа, держала блюдце с чашкой в руке, а локоть положила на колено Манна, и тот, тихо улыбнувшись, свободной рукой погладил жену по голове. Почему-то от этой идиллической картины Антону стало грустно, и он подумал... точнее, отогнал от себя мелькнувшую мысль... фу, — сказал он ей, даже не пытаясь разглядеть, — это было бы слишком замечательно, а потому невозможно.