— Забавляет? — сказал Манн, возвратив Антона из мира кошачьих грез в будничную атмосферу, куда клиент собирался внести немного криминального разнообразия. — Садитесь. Эдит сказала, что ваше имя Антон Симак. Из России?
Разговор велся по-английски. Антон попытался построить в уме простенькую фразу на голландском, понял, что объясниться толком не сумеет, и ответил на английском, который знал с детства:
— Из Израиля. Когда я уезжал... я здесь в отпуске, турист... мне порекомендовали, если что, обратиться в агентство Манна.
— Неужели обо мне рассказывают в Израиле? — поразился Манн.
— Линда Штраус, слышали о такой? — вопросом на вопрос ответил Антон.
— О, — улыбнулся Манн. Хорошая у него была улыбка, открытая, добрая, Антон подумал, что все теперь будет в порядке: человек, умеющий так улыбаться, по крайней мере не способен отвергать без рассмотрения самые странные рассказы клиентов — собственно, так о Манне и сказала Линда, репортер «Маарива», приезжавшая полгода назад в Ариэль, чтобы взять интервью у кого-нибудь из сотрудников недавно открывшейся лаборатории космической физики. Они тогда проговорили весь день, это и не интервью было, а дружеская беседа, и об амстердамском частном сыщике Линда вспомнила, когда зашла речь о неразрешенных загадках дальнего космоса — о темной энергии, например, и о струях межгалактического вещества, протянувшихся на такие огромные расстояния, что никакой закон тяготения, даже модифицированный современными ниспровергателями Эйнштейна, не мог объяснить их движения. «Удивительно, — сказала тогда Линда, — человек будто притягивает к себе загадки, которые, как другим кажется, не имеют решения, разве что мистические, но Манн извлекает из них реальную суть, совсем как вы из ваших темных сил и потоков...»
— Линда Штраус, — Манн повторил имя с видимым удовольствием. — Нас познакомила Кристина, иначе я бы не согласился на интервью, не любитель, знаете...
— Кристина...
— Моя жена, — пояснил Манн. — Садитесь в кресло, и на вас не будут падать прямые лучи солнца, я вижу, вы щуритесь. А я люблю сидеть, чтобы солнце светило в глаза.
— Тогда вам...
— Ничего не видно, да! Но зато я гораздо лучше слышу. Когда — и если — будет нужно, я вас рассмотрю очень внимательно, поверьте. А пока... Вам удобно? Будете пить кофе? Эспрессо? Черный? С сахаром?
— Черный, если можно, — пробормотал Антон. — С сахаром, да, одну ложечку. И без молока, а то в местных кофейнях...
— Только без молока! — твердо сказал Манн. — Молоко отбивает вкус. Рассказывайте.
— Послушайте, — неуверенно сказал Антон. Он всегда говорил неуверенно, когда задавал свой стандартный вопрос, пытаясь для начала понять, что можно произнести вслух, а что надо оставить в себе, хотя это и трудно, потому что память была как включенный мотор — если не дашь возможности разогнаться, то перегреется, и начнет болеть голова, придется доставать пакетик с таблетками... — Послушайте, мне кажется... Мы с вами не встречались раньше? Я не бывал здесь? В этой комнате?
— Нет, — с удивлением и интересом сказал Манн. — Уверен, что вижу вас впервые. Вам... — он помедлил, — кажется, что вы здесь уже бывали?
— Дежа вю, — пробормотал Антон.
Обычно он не признавался сразу в своей особенности воспринимать мир, как вторичную проекцию чего-то, что уже было, но стерлось из памяти.
— Дежа вю, — повторил он. — С этим, собственно, все и связано.
Манн молчал и слушал.
Чтобы вам было понятно произошедшее... Вы можете решить, что у меня с головой не в порядке... Поэтому я расскажу сначала о своем детстве. Не подумайте, что это приступ словесного недержания. Наоборот, я никому... то есть почти ни с кем об этом не говорю, зачем людей напрягать... Но сейчас... Вы правы, это лишние слова, а суть...
У меня странная память, знаете ли. Я попадаю в незнакомое место и вспоминаю, что уже был здесь. Это случается спонтанно, я не умею управлять процессом, хотя за многие годы пытался, конечно; иногда мне казалось, что получается, но всякий раз убеждался, что, если вызываю воспоминание намеренно, оно получается ложным, не таким, каким должно было бы быть... В общем, я давно не пытаюсь управлять...
Вы правы. Я нервничаю, да. Значит, сначала.
Мне было три года, когда я впервые с этим столкнулся. Мама привела меня в детский сад, я должен был остаться один... не один, конечно, среди детей, но без нее. Я вцепился обеими руками в мамину ногу, обтянутую джинсами, приготовился реветь и не отпускать штанину ни при каких обстоятельствах. Но получилось иначе — мы вошли в большую комнату, где было много незнакомых детей, столиков, игрушек, и две молодые женщины... я их сразу узнал, только имен не помнил, и в комнате этой я уже был много раз, и в игрушки эти играл, а мальчику, уныло сидевшему в углу, я как-то влепил затрещину, просто так, чтобы под ногами не путался.