А Эля обняла его за шею и погладила по плечу так, будто они не виделись всего пару минут, а не девять месяцев, и сказала:
– Привет. С кем ты там переписывался?
Он обнял её за талию, долго и пристально смотрел ей в глаза, словно никак не мог поверить, что перед ним именно она, и ответил:
– Привет. Хотел тебе написать, что я тебя тут жду, а не в «Мираже». Чтобы ты за вход не платила и сразу пошла сюда. Но потом тебя почувствовал, и понял, что уже ничего не надо писать. Сама догадалась.
Эля ему улыбнулась и закусила свою нижнюю губу не отводя от него глаз ни на секунду. Он понял, что это означает, но не подал вида. Семён выпустил её из своих объятий, взял за руку и, рассматривая её всю с головы до ног, сказал:
– Какая ты сегодня красивая! Хотя сразу осекусь и скажу, что ты всегда красивая, пока ты не начала колоться и спрашивать: «А что, до этого я была не очень?». Не видел раньше у тебя такого платья.
Эля открыла рот, чтобы сказать именно эту фразу про «не очень», но тут же закрыла его, улыбнулась, и ответила:
– Это то самое платье, которое я покупала и, отдёрнув штору примерочной, искала тебя глазами, чтобы ты оценил его… Но затем поняла, что тебя рядом со мной больше нет и не будет. И всё равно я купила его.
– Теперь я могу оценить его. И оно мне очень нравится. Особенно мне в нём нравится содержимое. И ещё в нём есть очень интересные детали, которые хочется изучить поближе, и ощутить какие же они наощупь.
Он говорил эти слова, глядя на её грудь. Семён положил ей руки на талию и прижал к себе настолько близко, насколько это было прилично, и сказал ей на ухо:
«Пошли?»
Она почувствовала, как у неё буквально заныло внизу живота, она взяла его за руку и ответила на ухо:
«Побежали».
Не успела дверь в номер захлопнуться, как Эля жадно впилась ему в губы и начала расстегивать его рубашку. А Семён пытался охладить её пыл и отвечал ей на поцелуй нежно, будто заземляя её, не спеша задирая её платье вверх, то поглаживая, то сжимая её бёдра в своих руках.
У Эли никак не получалось расстегнуть маленькие пуговки, она оторвалась от его губ и сказала:
– Чёрт, Семён… ты зачем эту дурацкую рубашку напялил? Не мог что-то попроще надеть? Ты на совещание шёл? Мне маникюр мешает расстегнуть эти микроскопические пуговицы…
Семён улыбнулся, узнавая её искренность и прямоту, за которую он её так любит, и ответил:
– Что ж тебе так не терпится… Снимай с меня джинсы там меньше пуговиц, сам рубашку расстегну. Я вообще не задумывался о том, что надеваю, я собирался, и думал только о том, как буду раздевать тебя.
И он опять поймал её губы и поцеловал, снимая с себя рубашку. Эля стащила с него джинсы и одним ловким движением стянула с себя платье. Семён схватил её за руку, оторвался от её губ, и сказал:
– Эля, ну ты можешь хоть чуть-чуть замедлиться? Могла бы помедленнее снимать платье, и глаз порадовать.
– Не могу. Я ужасно голодная. Меня всю трясёт уже. Это у тебя секс каждый день, а у меня его не было целых четыре месяца.
Семён удивился, хотел что-то спросить, но она снова впилась ему в губы, и буквально потащила в постель, стаскивая с себя последнее бельё. Он уложил её на спину и начал целовать её шею, спускаясь к груди. Эля прижалась к нему животом и сказала:
– Давай без разгона, сразу.
– Что, совсем без прелюдий?
– Совсем. Оставь их на второй раз. Я не хочу прелюдий, я хочу тебя. Очень. Ты что не видишь?
– Вижу, и чувствую, что ты вся горишь. Но я хотел хоть чуть-чуть растянуть удовольствие.
– Семён, если сейчас же не приступишь к делу,… я сама на тебя залезу.
– Ты меня поставила перед очень сложным выбором. Мне оба варианта нравятся. Какой же мне выбрать?!
Эля схватила его за шею двумя руками и сказала:
– Я тебя последний раз предупреждаю! Либо сейчас же действуй, либо действую я, и тогда тебе конец. У тебя три секунды на размышления.
– Сумасшедшая,… но ты сама напросилась.
И она тут же его почувствовала всем своим телом. Её жажда была настолько велика, что её всю сначала свело судорогой и лишь потом она ощутила привычный жар, который исходил от его тела и попадая в неё, преумножался внизу живота, растекаясь под кожей заполняя её всю до кончиков пальцев, до мочек ушей, до корней волос. Этот жар словно выпустили наружу из огромного котла, и он начал разливаться как у неё, так и у него, перемещаясь между их телами. Границы их тел размылись, они стали единым целым. Каждое его движение вызывало у неё стон и дрожь. И он это делал, не задумываясь, просто растворяясь в ней без остатка. Её стоны были для него как слова их личного языка близости, он отличал каждый из них и понимал их значение. Они сливались и душой, и телом. Пока одновременно не достигли вершины блаженства.