Эля села рядом с ним на стул, высвобождая свою руку из его хватки и спросила:
– Что ты помнишь из вчерашнего вечера?
Семён опустил взгляд в пол, задумался и ответил:
– Я помню всё фрагментами, как вспышки. В голове сплошные обрывки. Помню, как мы сидели в ресторане и пили. Я пил всё подряд. Потом помню, как мы с Мишкой спорили на счёт открытия второго магазина. Потом помню, таксист не стал забирать и везти меня домой и тогда мы пошли домой к Михаилу. Я собирался ночевать у него... Потом не помню что было... А дальше мы с ним подрались, и я передумал ночевать у него...
Тут он поднял свой взгляд на Элю, которая сидела не шелохнувшись, слушая его рассказ, и он продолжил:
– Потом я тебе позвонил, чтобы ты забрала меня... Дальше... я помню, ты везла меня в машине домой. А потом – я уже в постели.
Эля совершенно не удивилась его рассказу. Она спросила:
– Значит, как ты мой телефон выбросил в окно, как мы с тобой спорили о том, куда тебя везти, домой или к твоим родителям, ты не помнишь? Самое интересное забыл?
– Как телефон выбросил, припоминаю, я был в бешенстве... Остальное – нет.
Эля была больше не в силах себя сдерживать и делать вид, что она прекрасно может держать себя в руках. Её ноздри раздувались, губы искривились, и она надрывно закричала:
– А как ты машинально применил ко мне свой отработанный приём из айкидо, прижал мою шею к сиденью, не давая мне дышать и нормально управлять машиной... Это ты помнишь? Я не могла сделать вдох… мы могли разбиться…
Семён замер, глядя на неё. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок, на лбу выступила испарина. Было видно, как меняются эмоции на его лице, и поверх растерянного выражения проступил дикий ужас. Он вспомнил всё. Он схватился руками за лоб, закрыл глаза, положил голову на стол и почти шёпотом сказал:
– Я всё вспомнил, Эля... Я вспомнил... я не хотел к шее – я хотел к груди... я просто хотел, чтобы ты остановила машину. Но я был дезориентирован и промахнулся. Я не хотел тебе сделать больно. Я был слишком пьян.
Эля сходила за новым бланком и положила его на стол. Семён всё ещё лежал головой на столе в той же позе. Она потрепала его по плечу и сказала:
– Давай, заполняй заявление.
Он поднял свой взор на неё и долго пристально смотрел в её глаза. Она выдержала его взгляд и прекрасно поняла всё, что он хотел им сказать.
– Эля. Я не могу этого сделать. Я не могу написать заявление.
– Почему? Что, руки ещё не слушаются? Хорошо. Я подожду до вечера.
– Нет, Эля. Я просто не могу с тобой развестись. Потому что без тебя я не смогу. Жизнь, в которой тебя нет рядом – пустая.
Эля старалась смотреть на него безразлично и говорить спокойно, но у неё не выходило, голос её звучал прерывисто и громче, чем ей хотелось.
– Это уже не мои проблемы... Зато я больше не смогу быть с тобой. Мне с тобой теперь не просто больно, мне страшно. Может, завтра ты меня окончательно придушишь... а мне надо растить дочь.
– Я никогда не сделаю такого.
– Да ты уже чуть не сделал. Ты... всегда находишь самый болезненный способ мне навредить. Чёрт, лучше бы ты изменил мне... унизил, предал так, как это делают остальные. Тогда я ушла бы от тебя гораздо раньше и не позволила так ломать себя... Но нет, ты постоянно давал надежду на лучшее, а я, дура, верила, тянула и ждала... Но больше я так не смогу. Понимаешь, ты меня в конце концов, или нет? Не смогу я так продолжать! Всё – это было последней каплей…
– Я никогда больше не сделаю тебе больно. Я знаю, что ты мне больше не веришь. Но я правда, никогда больше не причиню тебе зла. Я был в состоянии аффекта, я не отдавал отчёта своим действиям. Я был безумно пьян. Я в жизни никогда не пил столько… Но я больше никогда не буду пить. Трезвый я не причиню тебе вреда, потому что я люблю тебя и ты мне дороже всего на свете. А пьяным ты меня больше не увидишь.
Эля хотела возразить ему, на её губах уже были слова: «Я это слышала тысячу раз... ты не выдерживаешь... всегда срываешься...»
Но в этот момент в кухню зашла Вика и спросила:
– Почему вы ругаетесь? Вы не можете не ругаться? Давайте я вас помирю.
И она взяла маму и папу за руки, заставляя их пожать друг другу руки и совершенно серьёзно произнесла:
– Мирись, мирись, мирись и больше не дерись. Пообещайте мне, что больше вы ругаться не будете.
У Эли сердце обливалось кровью. Она вспомнила себя в детстве. Как она месяцами тосковала по отцу и ждала встречи с ним, как было радостно сидеть с ним в кафе и есть мороженое и как грустно расставаться по воскресеньям. Как весело было, когда он водил её на каникулах в цирк, и как тоскливо было возвращаться из цирка к маме домой. Как он так и не стал для неё близким человеком, оставаясь только другом по жизни. Эти воспоминания всплывали перед глазами одно за другим, и она остро почувствовала, что не желает такой же участи своей дочери. Как бы там ни было, Семён хороший отец и придётся дать ему последний шанс. Эля приподнялась со стула, обняла Семёна и ответила дочери: