— И где она спала? — Гатчин сделал акцент на слове «где».
— А вот об этом, товарищ полковник, я не скажу до поры даже генералу. Достаточно того, что мне известно о ее хорошем самочувствии, и это главное. Обо всем остальном она сама вам расскажет, при встрече.
Гатчин раздумывал о чем-то несколько секунд.
— Чермоев? — Мне показалось, что обращается он сам к себе. — Непохоже. Он сначала душу из нее вынул бы и только потом убил бы... Тогда кто бы это мог быть?
— Не трудитесь, Олег Михайлович. У меня уже есть догадка, кто поработал над тормозными шлангами. Только пока это всего лишь догадка, и сначала мне необходимо ее перепроверить. Позже я вам сообщу результат.
Он пристально посмотрел на меня и, кажется, поверил в то, что я действительно поставлю его в известность, когда для меня хоть что-то станет очевидным. Я спросил:
— Недавно вы обмолвились о том, что Коцоев решил работать на себя. Что вы имели в виду?
— То и имел, что сказал. Вы слышали об ограблении грузовика с бриллиантами в Москве две недели назад?
Я утвердительно кивнул, Гатчин продолжил:
— Его работа. После того как он уложил пятерых своих подельников, там, в Москве, на пуговице куртки одного из них он оставил отпечаток пальца. Вот тогда-то мы поняли, что Коцоев жив-живехонек. Но о том, что его труп всплывет здесь, в Ясноволжске, мы, разумеется и думать не могли. Это явилось для нас полной неожиданностью... Иван Петрович, что вы сами думаете о... Белецкой, по-моему, так?
— Да, Белецкая, — подтвердил я и рассказал Гатчину всю историю, от начала до конца. В заключение я прибавил то же, что говорил недавно Дубровину: — Тому, кто убил Джоева — или Коцоева, это как вам больше нравится, — нужна была только Белецкая. Потому что подставить с самого начала собирались именно ее, и никого другого. Эксперт-криминалист сказал мне, что бокал с ее пальчиками слишком долго пылился где-то, и только потом его принесли и поставили на стол, рядом с трупом. У меня есть слабая догадка о том, кто может быть причастен к этому убийству, но она так же, как и в случае с Рюминой, требует тщательной проверки. Поэтому пока я воздержусь от комментариев. А сегодня вечером я надеюсь получить описание того, кто мог этот фужер забрать из ресторана... Как видите, Олег Михайлович, я рассказал вам все, что мне известно наверняка. Догадками же своими я разбрасываться не привык до тех пор, пока они не превратятся в утверждения.
— Вот мои телефоны, капитан, — полковник выложил передо мной визитную карточку. — Держите со мной связь. Как только вам что-нибудь станет известно, сразу звонок.
— Могу я попросить фотографии Чермоева и Абдуллаева?
Гатчин открыл тонкую папку и достал оттуда две фотокарточки. Положил их передо мной.
— Пожалуйста, — сказал он. — Знать их в лицо вам необходимо, потому что не исключена возможность встречи. И помните: эти двое очень опасны. Очень, капитан. — Он нажал кнопку селектора на своем столе: — Игорь, проводи капитана до выхода...
Значит, это Джоев умыкнул бриллианты в Москве. Тут у него камней не обнаружили, выходит, их забрал убийца. И он, стало быть, совершил убийство не только для того, чтобы подставить Белецкую, как я ошибочно полагал ранее. Мотив здесь — десять миллионов долларов в бриллиантах, которые находятся сейчас у преступника и которые очень скоро уедут далеко отсюда. Очень далеко.
Гатчин, конечно, считает меня за круглого идиота. Ну и пусть считает. Делу это не помеха.
Я повернул ключ в замке зажигания и направил машину в аэропорт.
В здании аэровокзала было шумно и суетливо; гомон вылетающих, встречающих и прибывающих изредка перекрывался свистом турбин, доносившимся со взлетного поля, — аэропорт жил своей привычной жизнью.
Я поднялся на второй этаж, отыскал ресторан. Справа, как и обещала Белецкая, была всего одна дверь. Постучавшись, я толкнул ее и вошел.
У стола стояла женщина, которая и была, по всей видимости, Изольдой Кругловой. Как мне охарактеризовала ее Белецкая? Строгая дама бальзаковского возраста? Да уж, действительно, возраст Изольды был настолько бальзаковским, что я поневоле спросил у себя: «Почему она до сих пор не на кладбище?»
С высохшего лица, на котором едва просматривались следы умело наложенного макияжа, смотрели широко посаженные водянисто-голубые глаза. Редкие брови под низким морщинистым лбом были слегка приподняты в немом вопросе, тонкие губы с глубокими складками по краям — плотно сжаты. Волосы оттенка нержавеющей стали, аккуратно зачесанные назад, завивались в плотный громоздкий шиньон. Мундир служащего гражданской авиации нисколько не шел Изольде Борисовне, но у меня достало ума обойти эту тему молчанием. Я поздоровался.