— А с тихарями своими твой Михайлов разве не работает?
— Осведомители доносят, что на бандитском фронте царит спокойствие. Относительное, конечно, но никаких серьезных разборок в ближайшее время не намечалось и не намечается... Чермоевские головорезы? Но пока неизвестно точно, в городе ли они. И если в городе, то зачем им Клоп понадобился?
— Какие головорезы?
— Брось дурить, Вань! Я имел разговор с Гатчиным, и не один. Он говорит, что ты в курсе дела.
Я слабо улыбнулся:
— Головорезы в городе, точно. Как я узнал об этом, не спрашивай — не скажу даже под пыткой. А вот зачем боевикам Клоп, если, конечно, бандиты — их рук дело, я не знаю. Честно.
Дубровин с безнадежным видом махнул рукой:
— Цена твоему честному слову мне давно известна. Ты хоть здоровьем мамы поклянись — все равно не поверю.
Подошел возбужденный Михайлов.
— Валерьяныч, ты знаешь, чей это телефон?
— А вы, Михайлов, у меня спросите, — предложил я. — Вдруг я угадаю.
Две пары глаз принялись сверлить меня с нетерпеливой настойчивостью. Я предположил:
— Не Крушинского ли?
— Точно, его.
— Объявляйте в розыск, немедленно, — посоветовал я. — Да так, чтобы побольше народа об этом узнало.
И я рассказал почти обо всем, что мне было известно по делу, о своем последнем разговоре с Крушинским и о том, что произошло недавно в этом дворе. Закончил я словами:
— А у палаты потерпевшей не забудьте выставить охрану. Скорее всего, Станислав Гордеевич не успокоится, пока не уберет еще одного свидетеля.
— Почему — еще?
— Потому что одного свидетеля он уже, похоже, убрал: мэтра из ресторана «Три вопроса». Того самого ресторана, откуда был похищен бокал с отпечатками Белецкой. Этого мэтра три недели назад насмерть сбила машина. Ты бы узнал о том ДТП поподробнее: нашли водителя или нет?
— Но это же глупо, Пан! — воскликнул Дубровин. — Одного свидетеля убрал, другого... Есть же Белецкая, в конце концов. До нее-то он добраться не сможет. Глупо, черт побери!
— А он глупый, Сережа. Он очень глупый.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
...— Я боюсь за Веру. Господи, хоть бы все обошлось! — Глаза у Яблочка были полны слез. — Как ты думаешь, она выживет?
— Мне нечего думать, думают врачи. А они говорят, что оба ранения не смертельны. Доктор предположил даже, что завтра она сама сможет двигаться. Дойти до туалета, например... Ей здорово повезло, твоей подруге. Пусть Клопа поблагодарит за это.
— Клопа?!
— Конечно. Отличную команду подобрал себе этот выродок.
Мы возвращались из больницы. Оставшуюся часть пути проделали молча. Моя спутница не сказала ни слова и тогда, когда я на всех парах пролетел поворот к ее дому и направил машину в сторону своего жилища. Момент для долгих разговоров был никудышный: мы оба слишком много пережили за сегодняшний вечер. Чересчур много.
...В квартиру поднимались молча, молча снимали в прихожей верхнюю одежду. Для меня не стало неожиданностью, когда она в яростном порыве обвила мою шею руками и припала к моим губам своими, теплыми и мягкими. Твердый кончик ее язычка мгновенно проник мне в рот, скользнул по губам, по деснам, и я ответил на этот поцелуй. Ответил страстно.
Не отнимая своих губ от ее, я поднял ее на руки, отнес в комнату, где уронил на кровать. И уже в следующее мгновение в угол летела моя оружейная сбруя вместе со свитером и ее водолазкой. Стиснув женщину в объятиях, я принялся покрывать поцелуями ее лицо, шею, грудь; пальцы мои заскользили по спине в поисках застежки бюстгальтера, и тут я услышал ее слабый, мягкий, но настойчивый возглас:
— Она спереди, Ванечка!..
С застежкой я расправился одними зубами. Бюстгальтер отправился вслед за водолазкой, моим глазам полностью открылась ее грудь. Белая и упругая, с сосками, набухшими от вожделения, от страсти, она не смогла бы уместиться в моей ладони. Я приник лицом к этой груди. Я лелеял ее губами, не больно покусывал темные соски, быстро-быстро провел несколько раз языком между двух холмов, чувствуя, как часто бьется ее сердечко. После спустился ниже, к животу. Живот внезапно напрягся, женщина издала протяжный стон.
— Брюки! — потребовала она.
Брюки, и ее, и мои, составили компанию остальной нашей одежде в считанные секунды. Я посмотрел на Яблочко. Она лежала на кровати в одних трусиках, прикрывая ладонями грудь. Даже при слабом освещении я разглядел, как пылает ее личико. Женщина прерывисто дышала, ее пальцы поглаживали твердые бугорки сосков.
— Иди сюда, — проговорила она и, резко поджав ноги, мгновенно освободилась от трусиков.