— Отвечай!
— Мне Клоп приказал, — просипел тот.
— Зачем?
— Не знаю. Я сделал все, как было велено.
— Что сделал?
— Перерезал тормозные шланги и следил за машиной, пока она не перевернулась.
— Где это было?
— На двадцать четвертом километре магистрали Ясно-волжск — Аэропорт.
— Что стало с женщиной? Она погибла?
— Я не знаю. Я не подходил к машине.
— Почему?
— Я... я трупов боюсь...
Абдуллаев убрал руку от его лица, и парень снова уронил голову на грудь. Подошел Чермоев.
— Голову подними, — спокойно приказал он и плавным движением перерезал верзиле горло.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
...Проснувшись, я никого не увидел рядом с собой. Моя одежда аккуратно висела на спинке стула, на тумбочке лежала записка.
Я прочел: «Ваня, я ушла. Прошу, не ищи со мной встреч. Ночь была просто чудесной, но наступило утро, и все стало не так, все по-другому. У тебя снова твоя работа, страшная и опасная, а я не хочу однажды потерять дорогого человека. Чувствую, ты можешь стать мне близким и родным, если наши отношения продолжатся. Лучше самой сжечь все мосты. Прости».
Я отшвырнул листок, почесал макушку.
— Какая дальновидная, какая мудрая молодежь пошла! — проворчал я раздраженно и, натянув трусы, отправился умываться...
Я вошел в приемную, Любочка, естественно, уже находилась на месте. Увидев меня, она в изумлении вскинула брови, излишне выразительно посмотрела на часы.
— На улице оранжевый дождь, Иван Петрович? — спросила она, опустив приветствие.
— Почему оранжевый? Кислотный, что ли?
Она прыснула в кулачок:
— Ни в коем случае! Просто ваш приход... Ваш своевременный, — поправилась Любочка, — приход на работу может спровоцировать погодную аномалию.
— Ну и радуйся, — буркнул я. — Тепло наступит.
Тут она пригляделась ко мне пристальней и сочувствующе покачала головкой:
— С вами все ясно, шеф: очередная неудача на личном фронте?
— И как же мы догадались?
— А мне и гадать не нужно. Вон, у вас на лбу написано: «Все бабы — дуры!»
Я посмотрел на нее исподлобья и проворчал:
— Надеюсь, написано без ошибок?
Любочка снова, на этот раз укоризненно, покачала головой:
— Эх, Иван Петрович! Вся эта надпись сплошь одна большая ошибка.
«Началось! — мысленно скрипнул я. — Еще одна пигалица, умудренная жизненным опытом».
Я с сердитым видом выложил перед ней утренний «чупс» и шагнул в дверной проем кабинета.
На столе зазвонил телефон. Я снял трубку, услышал голос Дубровина. Он так же, как и Любочка, поздороваться не удосужился. Я решил, что это у них семейное.
— Мы тут вчера успели кое-что раскопать относительно Крушинского, — заявил Дубровин. — Оказывается, они с Хлопоненко двоюродные братья, представляешь! Тетка Крушинского — мать Клопа — сообщила, что росли мальчики вместе и были, по сути, родными. Клоп — старше на несколько лет и все время проявлял о младшеньком просто братскую заботу. Даже умывал его каждый день, когда Крушине кий был еще ребенком.
— Выходит, он по просьбе Крушинского следил за Белецкой? — предположил я.
— Скорее всего. И если это так, значит, Крушинский подозревал Белецкую в неверности.
— И, наверное, давно подозревал. И, похоже, знал о существовании Джоева. Так что теперь тебе осталось упаковать Станислава Гордеевича.
— Ну, подробные ориентировки разосланы еще вчера.
— В больницу их не забыли передать?
— Никак нет, товарищ маршал всех родов войск, — отчитался Дубровин. — Передали в первую очередь.
Я усмехнулся и попросил:
— Мне бы съездить с Верой пообщаться? Дашь добро?
— Бери, что ж с тобой сделаешь! Только вряд ли она пришла в себя. Слишком тяжелое ранение.
— Врачи мне вчера сказали, что опасности для жизни нет.
— Но я-то не врач... В общем, Михайлов две минуты назад туда выехал. Если поторопишься и успеешь до его отъезда из больницы, то увидишь ее. А без него тебя к ней не пустят.
— Охрана — что надо?
— Почти президентская. — И Дубровин положил трубку.
Я уже собрался уходить, но вдруг вспомнил, для чего же заезжал в офис. Подошел к искалеченному шкафу, открыл одинокую створку.