ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
...Огненный шар пробил наконец брешь в холодной броне облаков. Молодой острый луч полоснул по продрогшей земле, выхватил из серости промозглого дня разноцветные капли на траве, отыскал зарешеченное окно прокурорского кабинета. Солнечный зайчик запрыгал по столу, еще ярче вспыхнули от его прикосновений волосы Белецкой.
Виктория сидела ссутулившись, безвольно опустив плечи; казалось, она вот-вот расплачется. Дубровин, участливо наморщив лоб, поинтересовался:
— Что с вами, Виктория Львовна?
— Ничего, — она сокрушенно затрясла головой. — Ничего. Но Стас!.. Как же он мог так со мной? А какой овечкой притворялся все это время! Убить человека из-за пошленькой ревности! Меня до конца жизни упрятать за решетку!.. Ответьте, Иван Петрович, неужели я заслужила это?
— Трудно сказать, — ответствовал я. — Мне, к счастью, пока ни разу не изменяли.
— Они, наверное, просто не успевали этого сделать, — предположил Дубровин.
— Возможно. Но кто вообще говорит сегодня о неверности? Виктория Львовна, вы знали, кем в действительности является ваш Тимур?
— Нет, разумеется. Откуда же мне знать.
— То-то и оно! Причина, по которой он был убит, одна: это бриллианты. Десять миллионов долларов — достаточная сумма, чтобы обеспечить себе безбедную старость. А провезти камни через таможню — задача не из сложных. Их, например, можно положить в карман жакета, ну, на худой конец, и вовсе в лифчик спрятать.
Дубровин усмехнулся:
— Представляю Крушинского в лифчике!.. Но, Пан, где они? Где эти чертовы бриллианты?
— Да, Иван Петрович, где же? — повторила за ним Белецкая.
Я смотрел на нее с восторгом — играла она неподражаемо.
— Я поражен вашим самообладанием! — проговорил я искренне. — Вы отлично знаете, что за дверью в коридоре сидит журналистка Власова, которая безусловно опознает вас, и, несмотря на это, продолжаете вести себя как ни в чем не бывало. Я в восхищении, Виктория Львовна! Или мне все же называть вас Ханум? Как вам привычнее?
Красивые черты ее лица мгновенно исказила гримаса ненависти, женщина изменившимся до неузнаваемости голосом прорычала:
— Где бриллианты, недоносок?!
Я бросил взгляд на Дубровина. Мне показалось, что его нижняя челюсть уляжется сейчас на столешницу, аккурат рядом с пепельницей, полной окурков.
Тут дверь распахнулась, и в кабинет быстрым шагом вошел полковник Гатчин в сопровождении двух своих подчиненных и майора Михайлова. Повернувшись ко мне, Гатчин объявил:
— Гражданин Панин, вы задержаны. По подозрению в причастности к убийству и...
—...ограблению грузовика Гохрана? — закончил я за него. Гатчин смотрел на меня, ничего не понимая. Я пояснил: — Это я вам звонил пару часов назад. Из больницы. Майор Михайлов может подтвердить.
Полковник вопросительно посмотрел на майора, тот в ответ утвердительно кивнул.
Я сказал:
— Значит, бриллианты вы нашли. Там же, где я и предполагал?
— Да. Они находились за картиной Айвазовского, над вашим диваном. — Гатчин все еще переваривал новость.
— Позволите взглянуть?
Он достал из сумки полиэтиленовый пакет. В пакете лежал мешочек из черного бархата, перетянутый голубой тесьмой с латунной бляшкой овальной формы.
— Пальцы на бляшке имеются?
— Есть отпечаток, довольно четкий. Но сейчас я почему-то сомневаюсь, что он окажется вашим.
— И правильно делаете, что сомневаетесь, товарищ полковник, — изрек я со вздохом. — В деле Белецкой имеются ее отпечатки, можете сличить их хоть сейчас. Время есть у всех, а у Виктории Львовны его теперь и вовсе вагон.
— Где тут у вас свободный кабинет? — обратился Гатчин к Дубровину. — Я действительно попробую, не отходя от кассы...
Он взял со стола папку с делом и вышел. Его подчиненные вместе с Михайловыми отправились следом.
— Ищейка паршивая! — процедила Белецкая. — Все вынюхал, сука! Как только умудрился, погань!
— Умудрился, Виктория Львовна, умудрился. Как же вы так с помадой-то промахнулись? Ай-ай-ай!..
— А что с помадой? — не понял Дубровин.
— Все мы знаем, что Белецкая посещала ресторан «Три вопроса» только раз. Если бы фужер забрал Крушинский, то помада на нем была бы ярко-красная. Почему? Виктория Львовна приходила в «Три вопроса» в ярко-красном муаровом платье. Представь, Дуб, огненно-рыжую женщину в платье сочного, красного оттенка и с темной помадой на губах. Представил?
— Представил, — согласился Дубровин. — Вопиющая безвкусица! Что дальше?
— А дальше тот, первый, бокал, наверное, просто разбился нечаянно, и Белецкой пришлось тайком пробраться в ресторан еще раз и украсть еще один фужер. Но оставила она на нем отпечаток той помады, какая была у нее в тот момент под рукой; оставила машинально, упустив из виду этот нюанс. Когда Вера в больнице рассказала мне о наряде Белецкой, у меня в голове поначалу возникла настоящая каша. Но потом постепенно все встало на свои места. Я вспомнил, как Виктория Львовна попросила меня однажды выйти из кабинета, чтобы якобы переговорить по телефону со своим Стасиком. Я рискнул увязать это с тем, что Джоев совершил налет на грузовик с бриллиантами, а при обыске квартиры камней не обнаружили, ну и попробовал сделать вывод и позвонил Гатчину.