А затем приехала ко мне, чтобы заплатить остаток гонорара и спрятать бриллианты. Как вы намеревались поступить в дальнейшем со мной и Любой, Виктория Львовна? Застрелить? Или попытались бы изъять драгоценности тем же способом, каким оставили их за картиной?
— Не знаю. — Она равнодушно пожала плечами. — Придумала бы что-нибудь.
— Как вы убедили Крушинского помочь вам устранить Рюмину? — спросил Дубровин.
Но дверь открылась, и вошел Гатчин.
— Все точно, — объявил он. — Отпечатки идентичны, Сергей Валерьянович. Эту дамочку мы забираем с собой. Думаю, санкцию на арест судья выдаст сразу, как только получит доказательства. А их пруд пруди, нужно только все документально оформить. Давай наручники, — повернулся он к своему человеку и собрался спрятать мешочек с камнями в карман.
Никто из присутствующих так и не успел сообразить, каким таким непостижимом образом Белецкая в мгновение ока оказалась возле полковника. Она со звериным рычанием вцепилась в бархат мягкой упаковки, голубая тесьма не выдержала, лопнула, и глазам всех предстал дождь играющих на солнце камней. Бриллианты с веселым стуком падали на пол, подскакивали, снова падали, и создавалось впечатление, будто они живые и просто разбегаются в разные стороны.
Зрелище завораживало. Наверное, к этому и стремилась Белецкая, когда дернула из руки Гатчина мешочек с драгоценностями. Потому что в следующую же секунду полковник охнул и стал опускаться на колени. Второй его подчиненный резким ударом высокого каблука в грудь был отброшен к книжному шкафу. Я не успел уловить момент, когда Белецкая проводила прием Михайлову; я увидел только его уже лежащего на полу и не подающего признаков жизни.
Белецкая даже не закончила резкий поворот, а в Дубровина уже летела авторучка, невесть каким чудом оказавшаяся в ее руке. К счастью, Шайтан-кызы промахнулась: авторучка с треском вонзилась в фотографию семейства Дубровина, стоявшую на столе рядом. Дубровин успел лишь моргнуть.
Второй подчиненный Гатчина оказался проворнее остальных и успел вытащить пистолет, который навел на Белецкую. Но после этого он вдруг резко закатил глаза, схватился обеими руками за паховую область и стал медленно-медленно, с громким стоном съезжать вниз по стене кабинета. Пистолет к тому времени уже находился в руке Белецкой.
Мне просто повезло, что она, отбирая пистолет, повернулась ко мне спиной. Я вскочил со стула и провел один старый, испытанный прием, которым последний раз пользовался совсем недавно: выхватив из-под себя стул, я что было сил ударил им по затылку Белецкой. Стул развалился на части, а Виктория Львовна покачнулась, повернулась ко мне вполоборота, хотела взглянуть на меня, но не успела и повалилась на пол. Ее изумрудные глаза оставались открытыми, она, не мигая, смотрела куда-то в сторону входной двери.
Пришел в себя Гатчин. Он нагнулся над Викторией, пощупал ее пульс. После повернулся ко мне:
— Вы ее убили, Панин! — Он едва не кричал.
— Ага, — согласился я, выпуская из руки то, что осталось от стула. — Убил. Я вам жизнь спас, и себе в том числе. Чтобы ей никто не помешал собрать разбросанные бриллианты, она бы всех нас тут в капусту покрошила. И будьте уверены, я знаю, что говорю. Мне Светлана Сергеевна такого в машине порассказала, у меня волосы дыбом встали... Ладно, давайте заканчивайте все свои необходимые формальности, да пойду я. У меня еще дел по горло.
...Улаживание всех необходимых формальностей заняло как минимум три часа. Когда Гатчин со своими людьми удалился, когда Рюмину увез домой приехавший в прокуратуру генерал, Дубровин посмотрел на меня и спросил:
— С каких это пор, Ванюша, ты стал живописью увлекаться? Картину вот себе купил, даже над диваном ее повесил... Что случилось, друг?
— Понимаешь, друг, — ответил я задушевным тоном, — в жизни любого человека однажды наступает момент, когда он устает от всеобыденной серости существования и начинает стремиться к прекрасному, к вечному, пытается принять на себя всю силу большого искусства. И для меня наконец настала минута, когда...
— Вот что тебе скажу, клоун, — оборвал Дубровин. — Пойди прочь с глаз моих со своей придурью! Я с ним серьезно, а он... — И Дубровин с видом отчаявшегося махнул рукой.
Хохотнув, я вышел из кабинета...
...Первым, что я увидел на улице, был короткий желтый плащик, казавшийся в лучах долгожданного солнца еще желтее, чем был на самом деле. Придав своему лицу безразличное выражение, я молча кивнул в знак приветствия (ведь не виделись мы со вчерашнего дня) и собирался пройти мимо, но тут услышал: