— Позвольте, Олег Александрович, — подал голос Николай Герасимов. — Ограбление было, как вы сказали, неделю назад. Почему же нас только сегодня собрали здесь, у вас в кабинете?
— Оперативникам было вынесено «высочайшее запрещение» вторгаться на территорию будущего музея со стороны старшего следователя по особо важным делам Александра Львовича Шпеера. Московская прокуратура отдельно включилась в расследование, но работа следствия началась довольно странно: вместо скрупулезного обследования места происшествия по «горячим следам», районному отделению милиции дан вердикт — выставить у квартиры постового и не пущать никого, даже хозяйку!
— А не по наводке ли этого Шпеера бандиты заглянули на огонек к Людмиле Ильиничне? — ядовито усмехнулся Алексей Сухарев.
— Ты, Сухарев, говори, да не заговаривайся! — одернул оперативника генерал-майор Пашковский. — Александр Львович — все-таки по особо важным, то есть важняк по-нашему, а ты кто?
— А я сыскарь, товарищ генерал! — упрямо посмотрел в глаза начальника Сухарев. — Я привык исполнять свою работу и отвечать за сделанное. К тому же родной брат Шпеера близко связан со Звездинским и Пугачевой, дающими широкие неучтенные Москонцертом выступления. Так что следователь Шпеер мог и здесь намутить.
— Вот и поезжайте в квартиру Толстого с отрядом оперативников и обследуйте все, что можно, — поморщился генерал.
Надо сказать, начальству не нравится, если у подчиненных возникают какие-то вопросы или неуместное недовольство. Только в Советском Союзе никогда не прекращалась внутренняя служебная борьба между Прокуратурой, КГБ и МВД. Что говорить, примером могла послужить та же побежденная Германия, где абвер, гестапо и СС дрались, словно пауки в банке. Но никакие драки и войны не приводят к положительному результату. С этим фактическим выводом истории нельзя было не согласиться.
В квартире писателя оперативников встретили Людмила Ильинична и ее домработница. Обе женщины тихие, спокойные, но никаких подозрений ни на кого у дам не возникло. А Людмила Ильинична вспомнила:
— Боже! Я бы никогда не подумала, что это грабители! Один из них, такой обаятельный еврейчик, вежливо попросил меня присесть в кресло и, когда привязал мои руки к подлокотникам, осведомился: «Вам не очень больно?» Представляете? Я таких грабителей никогда раньше не встречала и даже не представляла, что грабители могут быть воспитанными и вежливыми.
— Людмила Ильинична, — прервал ее Сухарев. — Почему вы решили, что он еврей? Или он вам паспорт показывал?
— О нет, — смутилась Людмила Ильинична. — Просто в разговоре он несколько раз упоминал Жмеринку, говорил, что это настоящая историческая родина даже Гольды Меер. И что его приятель считает, дескать, столицу надо переносить в Жмеринку и никак иначе.
— Значит, Москва им не нравится? — нарушил молчание Борис Хусаинов.
— Думаю, не очень, — пожала плечами Толстая. — К тому же у московских евреев говорок совсем другой. А эти явно откуда-то приехали.
— Постойте-ка, — насторожился Сухарев. — В протоколе прокуратуры значится, что вас, вашу домработницу и пришедшую через полчаса служительницу литературного музея Соколову заперли в ванной комнате?
— Помилуйте, Алексей Михайлович, — подняла влажные глаза на сыскаря Людмила Ильинична. — Следователя вовсе не интересовало, кого, когда и где заперли. Он досконально допрашивал меня о моих украшениях, просил описать, какого вида и сколько стоит. Собственно, тем же несколько дней подряд занималась Соколова. Она даже фотографа с собой приводила. А какие же это экспонаты, когда все цацки, если можно так выразиться, мои личные вещи? Почти каждая — память о моем муже. Может быть, для вас он именитый русский писатель и какой-то пример для подражания, а для меня — просто хороший, понимающий и разбирающийся в чувствах женщины человек. Для меня он не умер. Я и сейчас часто общаюсь с ним. Но вам этого не понять, потому что все происходит во сне.
— Ну, успокойтесь, успокойтесь, Людмила Ильинична, — виновато промямлил сыскарь. — Я вовсе не хотел вас обидеть своими расспросами. Просто для дела необходимо.
— Да, я понимаю, — кивнула Толстая.
А Сухарева уже не оставляла одна еще смутная, но пахнущая победой мыслишка. К несчастью, от смутных догадок его отвлек сослуживец Коля Герасимов: