— Спасибо, сестра, — поблагодарила мать Катерина, а Кэрри кивнула, когда перед ней поставили чашку с ароматным чаем, ложечку положили рядом с блюдцем, а из молочника налили ровно столько, чтобы чай приобрел цвет, о котором в лондонских салонах говорят: топленый.
Забрав поднос, монахиня вышла, с хлопком закрыв за собой дверь.
Мать Катерина тихо вздохнула и повторила:
— Обратили ли вы внимание, мисс Уинстон, на то, что некоторые записи сделаны, как бы это сказать, в неправильной последовательности?
Чай был удивительно вкусный, один из сортов «Гринфилда», который Кэрри очень любила, и она ответила не сразу — не потому что хотела подумать, а потому, что не могла остановиться, пока не допила до донышка. Медленно, маленькими глоточками. Мать Катерина терпеливо ждала, прихлебывая из своей чашки.
— Обратила, — ответила наконец Кэрри. — И Дэниел... мистер Данн вчера тоже обратил на это внимание. Я не успела прочитать все...
— Естественно, — отозвалась мать Катерина. — Видите ли, мисс Уинстон, никто еще не сумел прочитать все, что там написано.
Кэрри подняла удивленный взгляд и встретилась с рассеянным взглядом настоятельницы — мать Катерина смотрела так, будто хотела разглядеть что-то, рассредоточенное в воздухе комнаты, что-то такое, что можно увидеть или только боковым зрением, или вообще не глазами.
— Вы упомянули мистера Данна, — мать Катерина сцепила на груди руки. — Я что-то забыла? Разве он читал записи сестры Изабель?
— Странно, — сказала Кэрри, решив раз и навсегда покончить с недоговорками и ложью. Не пытается же мать Катерина сказать, что у нее настолько плохо с памятью!
— Странно, — повторила она, — что вы этого не помните.
— Расскажите, — спокойно сказала настоятельница и удобнее устроилась на своем стуле-троне.
— Вы не можете этого не помнить, — настойчиво повторила Кэрри, ужасаясь собственной бестактности, но будучи не в состоянии не говорить того, что сказала. — Вчера мы приехали вдвоем: мистер Данн и я. Вы достали из ящика синюю тетрадь и усадили мистера Данна читать, а меня повели в келью сестры Изабель, куда, по вашим словам, никто не входил полвека.
Настоятельница слушала, опустив голову.
— Мне это показалось странным, — продолжала Кэрри, не дождавшись ответа. — За столько лет не войти в помещение хотя бы для того, чтобы прибрать и вытереть пыль, накопившуюся...
— Там, видимо, были залежи пыли? — спросила мать Катерина, не поднимая взгляда.
— Конечно. За столько...
Кэрри запнулась. Пожалуй... Да, пыли было много, но как-то Кэрри поднялась на чердак в доме дяди Викселя, долгое время жившего бобылем в деревне Уестерчерч в тридцати милях от Лондона. Вроде бы рядом, но не виделись они много лет и даже не перезванивались, была какая-то семейная вражда между ним и матерью Кэрри, когда-то они поссорились по причине, скорее всего, мелкой и неважной, но в семейных ссорах именно мелкие и неважные причины вырастают в размерах и возвышаются непреодолимыми горами взаимной неприязни. Кэрри ничего против дяди не имела, но попросту не знала его. Когда он умер несколько лет назад, Кэрри поехала на похороны. Дело было не в наследстве — дом дяди был заложен и перезаложен, а имущество никакой ценности не представляло, старую мебель никто из сельчан забирать не хотел, и в конце концов ее свезли на свалку и сожгли. После короткой панихиды Кэрри прошла в дом, чтобы осмотреться и никогда больше сюда не возвращаться. Она не понимала, для чего ей понадобилось подниматься на чердак, где не было ничего, кроме пыли и голубиного помета. Пыль была действительно полувековая, если не сказать больше. Она не просто лежала, пыль свернулась калачиком, скатывалась в шары разных размеров, висела в воздухе, вызывая удушье, подпрыгивала комками и падала с потолка.
Ничего подобного в комнате Изабель не было. Там давно не убирали... ну, может, месяца два-три. Не больше.
— Нет, — сказала Кэрри. — Залежей не было. В комнате, конечно, нужна влажная уборка...
Она замолчала, полагая, что теперь, когда мать Катерина сама задала вопрос, она сама на него и ответит.
— Пойдемте, — сказала настоятельница.
Она сползла с трона и, поискав в кармане платья ключи, достала их и внимательно перебрала один за другим. Найдя нужный, удовлетворенно кивнула и направилась к двери, подав Кэрри знак следовать за ней. Тетрадь осталась лежать на столе — как неприкаянная черная собачонка, поджавшая хвост.