Сестра Изабель сидела за столом, еще не покрытым пылью лет, смотрела Кэрри в глаза и быстро, не глядя, писала в тетради. Пальцы сами бежали по строчкам, взгляд в этом не участвовал, взглядом Изабель приглашала Кэрри посетить ее обитель — не сейчас, но через много лет, — чтобы ощутить атмосферу места, понять, принять.
Именно тогда, поняла Кэрри, произошло переключение ее сознания с последовательного мышления на параллельное. Окончательно и безвозвратно.
Она тряхнула головой, отгоняя не мысли, которых не было, а реальности, и они посыпались в темное ничто, будто кубики в подставленный мешок, и исчезали там одна за другой. Мешок в конце концов заполнился, в мире остались несколько кадров, которые Кэрри не стала смотреть, потому что хотела в последний раз остаться там, где все было ясно, где время отсчитывало секунды, где сон был лишь искаженным воспоминанием, где будущее было скрыто, а прошлое исчезало в дымке забвения.
Она открыла глаза, расслышала наконец возглас Дэниела, поняла, что и секунды не прошло после того, как он сказал: «От этого можно сойти с ума!» — улыбнулась ему и, потрепав его густую шевелюру, повторила:
— Да.
И добавила:
— И нет. Сестра Изабель была нормальной женщиной в мире, до которого остальным еще жить и жить.
— Я не хочу ж-жить в та... ком мире! — от волнения Дэниел начал заикаться и прикрыл рот ладонью.
— Да, — улыбнулась Кэрри, подумав о том, что логика у Дэниела мужская, та самая, последовательная. Исключенное третье, причина-следствие, время, как мера всех вещей. Если бы не мужская логика, если бы не рациональное мышление, человечество, возможно, так бы и осталось на уровне каменного века. В матриархате. Природа интуитивно выбрала для человека рациональный путь развития, последовательное мышление, вертикальный прогресс. Но сейчас прогресс стал тормозом для развития, а зачатки параллельного мышления скорее свойственны женщинам — женская логика, женская интуиция. Мужская интуиция, подумала Кэрри, сильнее женской, но гораздо более редкое явление. Зато тогда миру являются гении.
Все в природе взаимосвязано. Может, сестра Изабель — редчайшее исключение?
«А я?» — подумала Кэрри.
Она знала, что произойдет с ней и с миром. Не только с ней-здешней, но еще с множеством ее «я» в почти бесконечном множестве миров, каждый из которых чем-то отличался от этого, где Дэниел сидел на полу у ее ног и хотел сказать ей слова, которые она хотела услышать, но боялся произнести их вслух, хотя мысленно уже проговаривал много раз.
Дэниел сидел на полу у ее ног, смотрел на нее так, как еще ни один мужчина не смотрел, и мысленно говорил именно те слова, которые не говорил ей еще ни один мужчина.
— Ты не хочешь жить в таком мире, но что делать, хороший мой, назад не вернешься. Все люди придут к параллельному способу мышления. Скоро или нет, но это неизбежно.
Дэниел прижался щекой к ее ладони и пробормотал так тихо, что лишь интуиция помогла Кэрри понять каждое слово:
— Кэрри... Я не могу представить, как жить человеку, способному видеть множество своих и чужих будущих.
— Не видеть, — мягко поправила Кэрри. — Ощущать. Понимать.
— Впрочем, — добавила она, — видеть тоже. Но это другое зрение. Не глазами. Даже не сознанием. Сознание включается, когда выбор уже сделан. Ты понимаешь, что нужно поступить так, потому что внутри... не знаю... какой-то эволюционный механизм... вроде третьего глаза у индуистов.
— Третий глаз, — оживился Дэниел, готовый перевести разговор, лишь бы не касаться темы, которой он очень хотел коснуться, но не знал того, что знала Кэрри.
«И это лучше, — подумал он упрямо. — Это привычнее, — поправил он себя. — Я хочу жить в том мире, — подумал он, — где я и Кэрри... где мы вместе. Я хочу быть в таком мире. А каков этот — не знаю».
— Третий глаз. Может, с его помощью индусы воспринимали многообразие мира?
— Дэн, — сказала Кэрри, — посмотри вокруг.
Дэниел осмотрелся и пожал плечами. Его любимая гостиная. Кресло, которое приволок разводившийся с женой мужчина лет пятидесяти. Еле дотащил, думал, что хозяин не даст и фунта за эту рухлядь, но кресло оказалось времен Эдуарда Шестого, стоило фунтов десять, Дэниел заплатил пять и оставил кресло себе, а вот журнальный столик... за ним сидел сам Джон Данн. Дэниел не знал наверняка, но, скорее всего, столик стоял здесь еще с войны.