— Надеюсь, надеюсь. Во всяком случае, кто предупрежден, тот вооружен. — Он ушел в дальнюю комнату и вернулся с баллончиком граммов на пятьдесят. Простенький баллончик, серебристый, без маркировки. — Вот, у меня лишний. Пользуйся.
— Что это?
— Спецсредство. Ты его на собак или мелких хулиганов не расходуй.
— А на кого расходовать?
— Увидишь, на кого. Вот тогда не раздумывай. А то давай, поживи у меня. Места много, не стеснишь.
— Спасибо, конечно, от души. Пока повременю. Да и Маркиза предпочтет видеть меня дома, а не скрывающимся невесть от кого.
— Да, Маркиза... Кошка — это хорошо. Кошки, как утверждал фон Титц, обладают способностью распознавать мнимо-воскресших. Как тебе термин: мнимовоскресшие, звучит? Если твоя кошка проявляет неуместную активность, скажем, прячется под кровать или, напротив, не подпускает тебя к двери, будь начеку. Бери этот самый баллон и смотри в оба. У тебя ведь второй этаж?
— Второй, — ответил я.
— Все ж лучше, чем первый. Хотя какие сейчас этажи...
— А разве вампиры не летают?
Полковник задумался на секунду, потом решительно ответил:
— Предрассудки. У них и крыльев-то нет. Другое дело, что мнимовоскресший может напрячься и прыгнуть довольно-таки высоко...
— Насколько высоко?
— Метра на три, четыре.
— Стало быть...
— Стало быть, твой второй этаж тебя не спасет. Право, погости. У меня и решетки на окнах стальные, и собаки в обиду не дадут, да и я сам кое-чего стою...
— Не сомневаюсь. Прижмет — приду. С Маркизой.
— А хоть с принцессой, места хватит. — Но видно было, что в мой приход он не особенно верит. Не прижмет — то вроде и незачем. А прижмет — не успею.
— Солнце сядет через... — он посмотрел на часы, — через сорок три минуты. Если ты решил возвращаться домой, то — самое время. Дети Луны скоро проснутся.
Я намек понял и откланялся.
Назад я шел озадаченный. Вилли Соломонович человек, скажем так, неоднозначный. Но склонности к мистификациям я прежде за ним не замечал. Опять же насчет кошки — как он угадал, что Маркиза ночью не пустила меня к двери?
Ответ прост донельзя. Он и приходил ночью ко мне. Он и письмо мне написал. Он, если на то пошло, мог и труп похитить. Зачем? Можно выдвинуть кучу совершенно нелепых, диких, бредовых версий, от желания попрактиковаться в анатомии до приготовления из мертвого тела собачьего корма. Каждая версия будет все-таки тысячекратно более приемлема, нежели предположение о беспокойном упыре.
7
Так думал я по пути домой. Посмеивался, а все-таки торопился. Хотел попасть под крышу до захода солнца.
Но по пути меня перехватили. Должен сказать, что, уходя из дому, я обыкновенно в двери оставляю листок с предполагаемым маршрутом. Иначе районному хирургу нельзя. Всякое может случиться. Видно, и случилось — больничный «газик» пылил мне навстречу. Все-таки великое дело — лето, посветило солнышко, и высохла грязь.
Много ее кругом, отсюда и названия — Топлое, ныне, правда, Тёплое, переделали для благозвучия. Красное — зачастую измененное Грязное. Откровенно и без прикрас: Грязи Черноземные. Есть у народа словцо гвазда, что означает ту же самую грязь. А в области имеется село Гвоздевка. Гвоздей в ней сроду не делали, просто прежде она называлась Гваздевкой. Соседний райцентр Большая Гвазда! На черноземе стоит. Соседний губернский город Воронеж того же корня: ворон — черный, Воронеж — черная плешь. Иначе — грязная.
Вопросы языкознания заняли у меня не более полуминуты. «Газик» остановился рядом, и больничный шофер Ефим Ерофеев, которого иначе как Фимкой не звали, выглянул наружу:
— Велено вас везти, Корней Петрович. Срочно и немедленно, аллюр четыре креста Вассермана.
— Поехали, — вздохнул я.
— Ничего страшного, — поспешил успокоить меня Фимка. — Всего-то навсего семейная ссора.
— Ну, брат... Ссоры, они разные бывают.
— Не тот случай. Никакой поножовщины, поутюжницы, потопорницы. Наш-то пропащий, Иван Харитонович, нашелся, по этому поводу и семейные радости.
— Нашелся? Где?
— В сарае своем разукрашенном, ну, вы знаете.
Я знал. Добрые люди свели у Ивана Харитоновича корову с теленком, и тот зарекся держать крупную живность. Почистил сарай самым настоящим образом, выбелил изнутри и снаружи, поверх известки синькою нарисовал круги, ромбы и треугольники и провозгласил себя сторонником вегетарианского боси-комства. Будучи, как ночной сторож районной больницы, отчасти причастным к миру медицины и наблюдая вереницы страждущих, раз за разом приходящих в нашу поликлинику, он пришел к выводу, что беды людские и болезни — от неправильного питания и плохой походки. Питание мясом и, особенно, молоком приводит к взаимной вражде клеток, отсюда идет корень рака, язвы желудка, желтухи и прочих хворей, а неправильная походка искривляет позвоночник, сотрясает голову и вызывает гнев, зависть, общую слабость и скопидомство. Потому сам он зарекся есть животную пищу и каждодневно по три часа ходит по земле босиком, за исключением дней зимних, когда почва покрывается снегом. Покрывается она не зря — зимняя земля закрывается от злой энергии Полярной звезды, стоящей высоко над горизонтом. При чем здесь Полярная звезда, понять сложно, но это только привлекало к сторожу сторонников нового учения. Конечно, славы Кашпировского, Порфирия Иванова и других величин масштаба государственного Иван Харитонович не достиг, но в том, пожалуй, вина была его жены, злой и завистливой тетки. Мужа своего бранила свихнувшимся дармоедом (хотя Иван Харитонович службу сторожем в больнице не оставил), учеников и последователей его, числом до дюжины, иначе чем злыднями не называла и в дом не пускала. Но сарай — сарай был гордой и независимой территорией, где царствовали кротость, неприхотливость и твердая вера в босикомство. Приходили даже из соседних районов, и всякому беспристрастному человеку было ясно, что Иван Харитонович на верном пути.