— О! Кучеряво живешь!
Я протянул Фе-Фе стакан и бутылку. Взрослый человек. Дай мне бутылку, и я буду пьяным сегодня. Дай мне работу, и я буду пьяным каждый день.
Невропатолог откупорил «Гжелку» со всем бережением. Налил немного, граммов пятьдесят.
— А ты? — спросил он меня. — Ты ведь не на дежурстве?
— Оттого и не хочу.
— Правильно! — Фе-Фе пил не залпом, как алкоголик начинающий, не смакуя, как алкоголик матерый, а просто — словно воду. — Водку без острого желания пить грешно. Ну, я пошел. — И он действительно пошел обычной походкой слегка уставшего человека.
Я заперся на два оборота и вернулся в ванную.
Вода не успела остыть настолько, чтобы нельзя было окунуться, но удовольствия не получилось. Быстро намылился гелем, быстро смыл его, быстро вытерся, быстро надел пижаму и быстро лег в быстро постланную постель.
Все. Буду спать.
И уснул на диво сразу, без самокопаний, мечтаний и сожалений о бездарно прожитых годах.
8
Разбудил меня телефонный звонок — пронзительный и настойчивый до наглости. Я даже просыпаться не хотел. Пришлось. Только сел, опустил с дивана ноги, как телефон и замолчал. Шуточки, да? Врачу если звонят, то до упора, чтобы трубку снял да выслушал. Атак... Я зажег фонарик, посмотрел на часы. Всего-то половина второго, едва вышел на крейсерский сон.
И только тут я спохватился: как мог звонить телефон, если кабель поврежден? Восстановили? Сейчас, за полночь?
Я подошел к столику, старому журнальному столику времен пятилетки качества, снял трубку и поднес к уху.
Мертвая тишина. Как и должно быть. Ночные ремонтники, щас! Мы не в Чикаго, моя дорогая! — последнюю фразу я сказал вслух, Маркизе.
Та потерлась о ножку столика и пошла в ванную. Санузел совмещенный, а она, умница, привыкла пользоваться ватерклозетом.
Пришлось ждать очереди.
Хорошо, Маркиза читать не умеет.
Наконец кошка вернулась. Вот и славно, вот и ладно, вот и мир в моей семье.
А телефонный звонок мне просто приснился. Бывают же сны, которые реальней яви.
Не успел я вновь пригреться в постели, как в дверь постучали. Просто явочная квартира, право. Не дают мне покоя то милиция, то упыри, то Фе-Фе, кого теперь нанесло? Не иначе, прослышали про «Гжелку» и слетаются, комариное племя. Ни капли не дам!
— Корней Петрович! Корней Петрович! — звала баба Настя, санитарка.
— Что случилось? — спросил я через дверь.
— Федор Федорович не у вас?
— Нет. — Я наконец отпер дверь. Она — баба Настя, а вовсе не Дракула.
— Ой, что же делать? Никого ж в больнице из докторов нет!
— Что делать, что делать... — Я посторонился, пропуская санитарку внутрь. — Известно, что...
Действительно, известно. Фе-Фе, похоже, после меня зашел к кому-нибудь еще, потом опять, и опять, и теперь либо спит в гостях, либо голова в кустах. Требовалось доложить главврачу, что больница осталась без дежурного, тот волевым решением назначит другого. Ну а утром — разбор полетов.
— Чем тревожить Алексея Васильевича, решим так: на дежурство заступаю я, а об остальном подумаем утром.
— И верно, и хорошо, — обрадовалась баба Настя. Обрадовалась тому, что не идти ей к дому главврача, потом не идти поднимать назначенного на дежурство. Все бы на нее ворчали, ругались, гонцов с дурными вестями не жалуют. А я и не ворчу, и ноги ее жалею.
Нет, я вовсе не добряк. Просто, узнав, что баба Настя уже побывала у меня, главврач меня в дежурство и поставит. Все равно разбужен.
— Вы одевайтесь, а я у крыльца подожду, — деликатно решила баба Настя.
Едва я натянул последний носок, как Маркиза принялась выть — страшно, протяжно.
Я постоял, чувствуя, как холодный пот течет по хребту.
— Маркиза, ну чего ты, кошечка, — голос мой звучал жалко и слабо.
Она замолчала и шмыгнула под диван.
Теперь я напугался по-настоящему.
В окно видно было плохо, все-таки ночь, но у входа в подъезд почудилось мне что-то очень нехорошее.
Уже не думая, смешно выгляжу или нет, я схватил пистолет в одну руку, топорик в другую — и лишь затем кинулся вон. Фонарик сунул в карман: луна кое-как светит, а узкий луч фонарика, высвечивая малое, скрывает большее. Да и рук у меня только две.
По темной, но знакомой лестнице я спустился очень быстро. Висевшая на одной петле дверь подъезда чуть поскрипывала на ветру.
Я шагнул наружу.
Неподалеку, в пяти шагах, виднелись две фигуры.
— Вот я тебя, — сказал я хрипло.
Одна из фигур поднялась и бросилась на меня.