— Водки осенью будет... — мечтательно протянул Соколов. — Нужно ж фрукты в дело пускать.
— Не водки. Кальвадосу, — поправил я. — Яблочная водка кальвадосом называется.
— А грушевая?
— Из сахарного тростника ром получается.
— Эк куда хватил... не Куба, чай.
Разговор разладился. Морозовский переживал беду на птицефабрике, Соколов обдумывал роман.
А я? Неужто у меня иных забот нет, чем деревяшки двигать, бодриться?
Мы скоренько договорились встретиться завтра — и разошлись.
11
Пожалуй, я просто пытаюсь спрятаться. Спрятаться в повседневную суету, мелкие радости и заботы, окружить себя людьми, создав барьер между собой — и чем?
От чего я прячусь?
От непонятного.
Взять бы отпуск да махнуть куда-нибудь подальше... Главный врач так и сделал. А я, я опоздал. Карантин. Разве тайной тропой пробраться?
Ага. Подземный ход проложить, прямо до самого до Черно-земска.
Да и кто мне даст отпуск во время карантина? В обычные дни можно больных в соседний район посылать, по договоренности. Когда тот хирург в отпуске, его больные ездят ко мне. Канитель страшная, хирургическому больному не до разъездов, потому в отпуск я не ходил. Зачем? Если останешься в Теплом, то это и не отпуск вовсе. Все равно бегут домой, выручайте, мол, экстренный случай. А выехать куда-нибудь — на какие деньги? Отпускные?
Это как инвалидам положили по пятьдесят рублей на санаторий от щедрот государства.
Думал-то я о постороннем, а ноги сами привели к УВД.
Зашел прямо в ракитинский кабинетик и, не здороваясь — виделись уже, — положил пакет с клеенчатой биркой на стол.
Ракитин как дремал, так и продолжал дремать. А с виду — работает над документами. Сидит в позе роденовского мыслителя, подперев голову рукой, глаза полуприкрыты, на столе раскрытая папка. Эту его манеру я знал хорошо. Знал также, что система «свой-чужой» у Ракитина включена, и зайди сюда человек, перед которым дремать нельзя, он тут же проснется.
Я сел на стульчик у стены, подальше от раскрытой форточки.
Спит, и пусть. Как знать, что делал прошлой ночью Николай. И уж точно невозможно предсказать, что он будет делать ночью этой. Работа наша такая, работа наша простая...
Я оперся головой о стену. Внезапно сонливость налетела на меня, как налетают чиновники на гуманитарную помощь. Я решил тоже подремать.
Видно, я и в самом деле умотался, потому что когда открыл глаза, в кабинете были и Виталий Резников, и Сергиенко, и, конечно, сам Ракитин. Они сидели вокруг стола, смотрели на клеенчатый ярлычок, принесенный мною, и говорили о чем-то тихо, стараясь не разбудить меня, или же просто из конспирации.
Алый свет, освещавший кабинет, говорил: солнце клонится к закату, значит, проспал я изрядно.
— Выспался? — спросил Ракитин и, не ожидая ответа, продолжил: — Организм, он чует, когда обедать, когда спать. Вернее, предчувствует.
— Что — предчувствует? — Я встал. Ноги затекли. И руки словно пересаженные от какого-нибудь бездельника, такими руками не оперировать, а затылок чесать, и то страшно. И шея того...
— Ты разомнись, разомнись. Зарядочку сделай, наклоны, повороты, вращения... Бессонную ночь предчувствует твой организм.
— Отчего ж непременно бессонную? — Я послушался здравого совета и отбил дюжину земных поклонов портрету Феликса Эдмундовича.
— Ты мне что принес? — вопросом на вопрос ответил Ракитин. Типичная манера ведения разговора, присущая работникам уголовного розыска и велосипедистам.
Я коротко рассказал о своем путешествии в подвал.
— Наш человек, — одобрительно сказал Николай. — Храбрый и глупый.
— Почему — глупый? — попробовал обидеться я.
— Вот ты не спросил, почему храбрый, что, собственно, тоже косвенное доказательство... — Ракитин не окончил фразу, махнул рукой.
— А если б оно ждало тебя в подвале? — Виталий спрашивал серьезно, без подвоха.
— Кто — оно? Чудовище? Упырь? Постановление областной думы о взимании платы за пользование пешеходными переходами?
— Вот и с другими так же, если не хуже. Стена неверия. Всяк норовит либо шуткой отделаться, либо в Соколово отправить, надев предварительно смирительную рубашку, — Виталий говорил без горечи, просто констатировал факт.
— Неверия во что? — не отставал я. — В Бабу Ягу и Кощея Бессмертного?
— Хватит, — вступил в разговор Сергиенко. — Разводить дискуссии нам сейчас некогда. Даю вводную. Веришь, не веришь, а за тобой, Корней Петрович, охотится маньяк. В маньяков ты веришь?
— Приходится. Чем только я ему глянулся, маньяку?