Кучин замолчал, взял бокал с вином и выпил немного. Суровин посмотрел на Лобова и, поймав его хитрый взгляд, встал:
— Спасибо, Илья Матвеевич. Еще раз извините нас. Если что понадобится, мы еще к вам обратимся.
— Всегда пожалуйста, — ответил Кучин. — И вы меня простите. Обращайтесь, конечно.
Он вывел гостей в прихожую и закрыл за ними дверь.
— Сейчас же волосы на экспертизу! — распорядился Суровин на улице. — Чтобы к завтрашнему полудню были готовы! Что-то не нравится мне этот Кучин! Да подождите вы, Всеволод Никитич, с вашими предположениями! — видя, что Лобов как-то насторожился, поторопился следователь. — Ведь за научную идею тоже можно человека убить! Что, разве не было такого в истории?
— К сожалению, было, Николай Владимирович.
— Ну вот. — И поглядев на Лобова, сказал уже мягче: — Дождемся результатов экспертизы, тогда и поговорим.
Лобов понял, что может произойти непоправимое.
— Хорошо, Николай Владимирович, — понуро ответил он. — А вас можно попросить об одном одолжении?
— Разумеется.
— Нужно проверить, кому принадлежит телефонный номер, с которого Ксении Рябич звонили сегодня в тринадцать сорок три.
— Хорошо, завтра сделаю запрос сотовому оператору, попрошу пооперативнее. Давайте так: вы с результатами к обеду ко мне, а я буду ждать вас с определенным номером. Хорошо?
— Хорошо. Спасибо, Николай Владимирович, — Лобов попытался ответить как можно дружелюбнее.
Хотя на душе у него кошки скребли.
5
Около полуночи Лобов сидел за кухонным столом напротив жены и через силу (через «не хочу», как говорила Ирина) жевал кусочки рыбного филе.
— Я ничего не понимаю, Ирина, — мрачно промолвил он. — Кучин не виноват, понимаешь, не виноват! Я чувствую это, печенкой чувствую, ты ведь знаешь меня! Кучин кто угодно — карьерист, серость, подлиза, но не преступник!
— Раз он не виноват, ты сможешь это доказать, — успокаивая, Ирина погладила его по голове, как маленького капризного ребенка. — У тебя получится. Именно потому, что я тебя знаю.
— Но сколько копий придется сломать, чтобы доказать это Суровину!
— Ты — докажешь! Ведь есть же еще что-то помимо этих волос?
— Так только, догадки, смутные чувства...
— Так надо развить их, превратить чувства в убеждения, а потом попробовать подобрать доказательную базу.
— Да я-то подберу. Но как это воспримет Суровин? Знаешь, мне всегда было нелегко работать со следователями. Ладно Сырцов, он меня знает тысячу лет. А Суровин? Да и не посмотрит он вовсе на какие-то мои из-мышлизмы!
— Всякая работа есть тяжелый, упорный труд, — возразила Ирина. — И относиться к нему нужно безропотно, с благодарностью, сам знаешь, Кому. Труд нам во спасение дается, — она еще раз взъерошила его волосы и ласково заглянула в глаза.
— Надоело мне все, Ириша, — устало произнес Лобов. — Бросить, что ли, все да открыть свое агентство? Хоть никто мешать не будет...
— Вот до пенсии дотянешь, там и откроешь, — категорично отрезала жена. — К тому же сам знаешь, что частные детективы — по большому счету никто. Если у милиции власть, сила, то у частных сыщиков что? Пфу! — она дунула на пальцы и раскрыла их веером.
Они помолчали. Лобов доел филе, поднялся из-за стола и подошел к мойке. Открыл кран, стал мыть посуду. Ирина о чем-то напряженно думала, глядя на него.
— Слушай, — вдруг сказала она, словно очнулась. — Сядь-ка.
Лобов удивленно посмотрел на нее, вытер руки и сел на табурет.
— Скажи, ты ведь уже кого-то подозреваешь? Не спрашиваю, кого. Знаю, что могу сглазить. Но ответь — есть подозреваемый?
— Пока — только чутье какое-то...
— Неважно. Твое чутье, как правило, всегда непогрешимо.
Так вот, надо отнестись к подозреваемым как к пациентам, например...
— Пациентам? — Лобов вытаращил глаза.
— Ну да! Знаешь, в нашей практике часто попадаются такие пациенты (алкоголики, конечно), которые всеми правдами и неправдами пытаются увильнуть от лечения, говорят, что оно им ни к чему, что они и сами могут справиться с зависимостью. Это и понятно: ни одни алкоголик не признается в том, что он алкоголик.
— Ты к чему?
— Вот к чему. Во время бесед врач или психолог обычно задает им всевозможные вопросы, как правило, не относящиеся напрямую к их алкогольной зависимости, но тем не менее могущие приоткрыть какие-то тайники его психики. Спрашиваешь, например: «Перед уходом из дома бывает ли так, что вы возвращаетесь на кухню, чтобы проверить, выключена ли плита?» Он понимает, что в вопросе содержится какой-то подвох, чувствует, что сам факт возвращения на кухню может быть использован против него, и отнекивается: что вы, мол, никогда не возвращаюсь, всегда прекрасно помню, выключил или нет! Говоря вашим, следственным, языком, он запутывает следствие, уводит следователя от сути, сбивает его на не относящиеся к делу мотивы, поступки, лица, наконец. Понимаешь?