— Всеволод Никитич, восхищаюсь вами, — Суровин встал из-за стола, шагнул к Лобову и пожал ему руку. В глазах следователя Лобов уловил затаенную зависть.
— Кучин на свободе? — вместо ответа спросил Лобов.
— Да, — неловко ответил Суровин и отвел взгляд. — Я извинился, конечно.
«Я ведь предупреждал», — подумал Лобов, а следователю сказал:
— Николай Владимирович, Тамме в тяжелом состоянии, столько перенесла. Я бы попросил вас похлопотать о ее переводе в наш госпиталь. Ей не мешало бы пройти полный курс реабилитации.
— Хорошо, я попрошу городского прокурора связаться с руководством ГУВД. Садитесь.
— Благодарю вас. — Лобов сел на диван.
Суровин вернулся за свой стол и начал рассказывать сам:
— Ксения во всем созналась. Удивилась только, что мы так быстро ее раскусили. Она-то думала, что совершила идеальное преступление...
— Идеальных преступлений не бывает, — возразил Лобов. — Когда я понял, что волосы на обухе принадлежат Кучину, я понял, что его попросту подставили. Вопрос «кто?» не требовал длительных раздумий.
— Так вы догадывались, что это сделала Ксения?
— С определенного момента — да.
— С какого же интересно, разрешите полюбопытствовать? То есть когда вам стало казаться, что улики подтасованы? Когда вы начали действовать вопреки уликам?
— Да, пожалуй, еще с первого же разговора с Ксенией на даче. Что-то в ее показаниях не стыковалось, хотя поначалу я тоже не обратил на это внимания. Но подозрение крепло. Факты говорили против девушки. От Онипко я узнал, что в день убийства Ксения не возвращалась с дачи. Однако, вы, конечно, помните, как она попросила нас подогнать ее машину на дачу, поскольку, как она сказала, ей необходимо вернуться в город. Потом тот же Онипко выставил на конкурс «свою» работу, явно переданную ему Ксенией. И это сразу после смерти отца! Потом она соврала, что парень в деревне. А сама вызвала его на дачу и не отпускала, чтоб не распустил язык...
— Да, это так, — кивнул Суровин. — Я связывался с сотовым оператором. В те двенадцать минут, что вы ехали к Онипко, он звонил Ксении.
— И она срочно вызвала его к себе. Он немного не успел, пришлось все-таки пообщаться со мной. Но после разговора мигом полетел туда... Все прояснила надпись Тамме на стекле...
— Что, кстати, означает эта надпись?
— Всего три слова: «Дочь — убийца отца». Едва мне перевели фразу, как я тут же с находившимися на вскрытии оперативниками полетел на дачу. И думаю, что подоспел вовремя. Еще чуть-чуть, и кто знает, что было бы с Тамме... Ксения что-нибудь сказала о том, как совершила убийство?
— Рассказала. Она все продумала, рассчитала даже необходимое время. Перед мостом попросила отца остановить машину и сказала, что ее тошнит. Она ехала на заднем сиденье. Открыла дверцу, попросила отца помочь. Он вышел, поддержал ее. Выбираясь из салона, она нащупала на полу кувалду, заранее приготовленную ею. Выпрямилась и нанесла отцу несколько ударов. Один из них оказался смертельным. Потом приклеила к обуху волосы Кучина, взяла его перчатки и спустилась к реке. Обмыта рукоятку кувалды и зацепила ее за куст. Перчатки, выпачкав в крови отца, аккуратно пристроила на кусте, адругую в воде — так, чтобы она не уплыла. Вымыла руки, переоделась в чистое платье и вызвала милицию...
— То-то она так усиленно пыталась навести нас на коллег Рябича, — перебил Лобов. — Старалась изобразить преступников непрофессионалами — вспомните «темные очки» и «повязанные косынками подбородки»...
— Вот-вот, — кивнул Суровин.
— Постойте, Николай Владимирович, вы говорите — его перчатки. Как это понять?
— Очень просто. В апреле все сотрудники кафедры работали на субботнике. После работы Кучин выбросил нитяные перчатки в мусорную корзину, а Ксения незаметно спрятала их. Еще тогда она замыслила это преступление. Потожировые выделения выветрились за несколько месяцев. Ну вот, переодевшись, она вывалялась в пыли и крепко саданулась головой о бампер — чтобы гематома на голове появилась.
— Но если она, как вы говорите, переоделась — то куда дела прежнюю одежду, видимо, запачканную кровью отца? Ведь мы осмотрели всю округу...
— Вот здесь мы с вами немного недоработали, Всеволод Никитич. Помните большую сумку, что была на плече девушки, когда мы подъехали к месту преступления?
Лобов вспомнил и кивнул.
— Вот в этой-то сумке и лежала окровавленная одежда. Мы ведь джентльмены, где не надо. Постесняемся рыться в дамской сумочке, — укоризненно заметил Суровин.