Под фонарем я вынул из кармана бумажку с адресом матери погибшей. К ней я и пошел. Но через квартал скорого хода встречаться со старушкой расхотелось: я вспомнил, какую загадку мне подбросили, где и кто — Борис Борисович своим автомобилем, точнее, фигуркой сороки на капоте. Почему именно сорока, а не тот же пингвин?
Глупое умей не начинать, и начатое умей кончать. Я зашел к матери погибшей — Елизавете Семеновне Ивановой, семидесяти лет. Пенсионерку почему-то удивило, как я узнал ее адрес.
— Вы же давали объяснение работнику милиции...
— А теперь что хотите?
— Узнать побольше о вашей дочери: чем занималась, где работала, как себя вела, с кем дружила...
Старушка полулежала на диване, к которому примыкал столик, заваленный таблетками и пузырьками. От перечня моих вопросов Елизавета Семеновна плотнее обвилась платком: ярким, расписным, павловопосадским. Зря я хотел обременить старушку необязательными, в сущности, вопросами, если меня интересовал лишь один: что она знает о связи дочери с Ладошиным?
— Работа у Катерины была современная: не поймешь, что делает, — в турагенстве по эксклюзивным видам отдыха. К примеру, люди хотят ехать в Суздаль, чтобы поиграть там в футбол в лаптях. Катерина все боялась потерять какой-то статус.
— Алкоголем или наркотой не баловалась?
— Что вы! Она же худела. Делала себе ванны с каким-то белым скипидаром. Или кофейные обвертывания — обмажет себя кофейной гущей и сидит, как негр.
В больной старушке жила неподобающая моменту энергия. Она посматривала на меня зорко, будто подозревала во мне квартирного мошенника. Опускала глаза, только лишь когда запивала таблетку.
— Елизавета Семеновна, мне это кажется, но смерть дочери вас не очень печалит?
— Я верующая. Чему печалиться, если душа покойного попадает прямо на небо?
Да, на небе светло и просторно. Но ведь сперва зароют в глинистую землю.
Беседовала пенсионерка охотно. Но разве я пришел для богословских дискуссий? После осознания моего внутреннего беспокойства — почему сорока, а не пингвин — время побежало скорее. Надо думать, надо действовать. Не упустить бы чего. Я заторопился и спросил прямо:
— Елизавета Семеновна, а мужчина у нее был?
— Жених, Владик Сокольский, но они два уж года как расстались. И эти два года Катя все свободное время не отходила от меня.
— Имя Алексея Ладошина вам знакомо?
— Впервые слышу.
Скорее всего, их роман ловко скрывался. Это нетрудно: можно снять квартиру, есть гостиницы, квартиры одиноких друзей... Нет, трудно, потому, что от родной матери не утаишь. Все, других вопросов у меня не было, поскольку я не допрашивал, а просто беседовал. Другие вопросы будут у Бонда, если будут. Безучастность матери все же породила вопрос заключительный:
— Елизавета Семеновна, по этому делу вы будете признаны потерпевшей. Жаждете наказать виновника смерти вашей дочери?
— Это не по-христиански. Я тоже виновата: мне сделалось плохо, и я велела Кате сбегать в аптеку за нитросорбитом. Это за два квартала от нашего дома. Не добежала...
— Водитель виноват, — невнятно буркнул я.
— Виноват, но человек он добрый.
— Откуда вы знаете?
— Он приходил ко мне вчера и просил прощения.
— Что он вам сказал?
— Что за рулем сидят козлы, а улицу переходят бараны.
Я замолчал, малость ошарашенный. Леха к ней приходил? Леха жив? Как бы подтверждая это обстоятельство, пенсионерка добавила:
— Он фрукты принес, шоколад, колбасу.
— Колбасу диабетическую? — потянул я время, чтобы прийти в себя.
— Полукопченую.
— Да, Леша добрый...
— Почему вы называете его Леша?
— А как?
— Мне он представился Борисом Борисовичем.
Глава 6
Работа следователя интересна тем, что обнажает людскую психологию; а ведение дневника полезно тем, что заставляет размышлять. Плюс — сказывалась моя молодость. Я хочу сказать, что мне хотелось найти законы бытия. По-моему, один я нашел и записал в дневник.
Большинство наших бед оттого, что мы не отличаем главного от второстепенного, или, иначе, дела от пустяков.
Меня занимала какая-то птичка на капоте... А главное в другом, непонятном: жив Алексей или нет? Тело ведь не найдено. Если жив, то зачем приходил к матери погибшей? Зачем назвался Борисом Борисовичем? Или это действительно был сам Морокко? Тогда зачем он приходил, чтобы загладить вину Алексея? Казалось бы, наоборот: любовник Дарьи Ивановны заинтересован в дурной репутации ее мужа... Или это она послала Бориса Борисовича, проявив сочувствие к матери трубадурши? Надо разобраться...