— Гражданин Морокко, жду вас завтра в прокуратуре. К вам есть вопросы.
— Не сомневался, — бормотнул он.
Они ушли. Мы остались с Лехой наедине.
— Ну, здравствуй, Леха.
— Здравствуй, Серега.
Я не узнавал его. И дело не в том, что он похудел и как-то вылинял; что пугливая тень лежит на его лице; что на нем не вольная выгоревшая футболка, а какое-то маломерное пальтецо... Я знал, что человек в полевых условиях и человек в городе — два разных человека. Но так измениться, до неузнаваемости...
— Сергей, мудрая пословица: от сумы и от тюрьмы не зарекайся.
— Ничего мудрого. Работай с огоньком — и никакой сумы; соблюдай закон — и никакой тюрьмы.
— Сидят же люди напрасно...
— Очень редкие случаи, раздутые прессой. А мне нравится другая поговорка: к чистому не пристанет.
— Серега, видать, я не чистый...
Не о том мы говорили. Но мне нужно были прийти в себя. Требовалось какое-то введение: его психическое состояние, настрой, реакция, в конце концов; хотелось Алексея рассмотреть. От моего взгляда его передернуло.
— Алексей, что с тобой?
— Вторую неделю болит желудок.
— Надо к врачу.
Похоже, от моего предложения он еще раз дернулся.
— Серега, объясни... Если раньше хотели оскорбить, то называли ослом. А теперь козлом. Почему?
Я принюхался — алкоголем не пахло. Леха свой вопрос расширил:
— Как даются деньги в экспедициях, ты знаешь. Я привез сумму приличную, отдал все ей. И что? Из «козла» не вылезаю.
— Из-за «козла» и разошлись?
— Это еще семечки...
Похоже, что его подергивает мелкий озноб. В своем дневнике я записал, что судьба человека зависит от количества совершенных им глупостей. Очевидно, судьба Леху грубо пнула. Какую же глупость он совершил?
— Сергей, ты извини, что потревожил тебя письмом.
— Правильно сделал. Теперь давай суть.
— Ты спрашивай...
Я понял, что связного рассказа мне не услышать. Значит, как на допросе: вопрос-ответ.
— Алексей, тебя обвиняют в убийстве...
— Пусть обвиняют.
— Что значит «пусть»? Кто вел машину?
— Я, кто же еще.
— А не Дарья Ивановна?
— Она не умеет, да и прав у нее нет.
— Где она сидела?
— На заднем сиденье.
— А куда села женщина?
— Рядом со мной, на переднее.
— Как же ты мог ее выбросить на полном ходу? Отпустил руль, остановил машину?
Алексей молчал. Видимо, мы подошли, как теперь модно говорить, к моменту истины. Но я требовал не истины, а правды. Поработав следователем, к поискам истины я охладел, потому что начал искать справедливость. Молчание Алексея затянулось. Длинные светлые волосы повисли влажно: он походил на мокрого белого петуха.
— Сергей, я ее не выбрасывал.
— А кто же тогда?
— Дарья.
— Как же она это сделала? — спросил я, хотя надо бы спросить, зачем она это сделала.
— Протянула руку, открыла дверцу и саданула девушку в плечо. Ты и выпала. Ты видел мою жену? Она же массажистка, у нее руки накачанные, здоровенные.
— Зачем же Дарья это сделала?
— Якобы я катаю по городу проституток.
Я уже знал, что каждая запутанная криминальная история держится на историй социальной. Рассказанное Алексеем было глупостью. Поведение дурака — это не социальная история.
— Дальше, — велел я продолжить рассказ о глупости.
— Машину остановил. Девица лежит без движения. «Скорая», милиция...
— Погибшую ты знал?
— Откуда же?
— Что она сказала, когда садилась в машину?
— Попросила подбросить ее до аптеки.
— Дарья слышала?
— Не факт.
Я все больше ценил воображение. При допросах и осмотрах мест происшествий без воображения — как без своих очков. Чтобы знать, нужны факты; чтобы представить, достаточно фактика. Сейчас мне этого воображения не хватало. Где связь между смертью девицы и присутствием Лехи в этом доме?
Спросил я прямо:
— Выбросила Дарья, а обвиняют тебя?
Он вздохнул шумно, простуженно и посмотрел на меня говорящим взглядом: мол, не спрашивай... Но я ждал ответа. За долгое ожидание был вознагражден ясным ответом:
— Сергей, это убийство я взял на себя.
— Как?
— Якобы сам вытолкнул девицу...
— Но почему?
— Дарью пожалел.
— Пожалел? Ты ж для нее «козел»!
До каких границ может простираться жалость? Пожертвовать собственной судьбой — это уже подвиг, а не жалость. Высмотрев в моем лице недоумение, Алексей сказал:
— Я любил когда-то Дашу...
— Вот именно: когда-то.