— Сергей, перед тобой стояли когда-нибудь на коленях?
— Да, вчера. Пьяный бомж.
— Стояла ли перед тобой на коленях женщина? — настойчиво повторил Алексей.
Его безволие меня злило. Или я не понимал сути гуманизма?
Или любви не понимал? Леха заговорил каким-то упертым тоном:
— Еще одну занавеску приоткрою... Последние года, что я катал в экспедиции, Дарья сошлась с этим Борис-Борисычем. Фактически он ее второй муж.
— И ты, первый муж, уступил ее мужу второму?
— Дарья рыдала, он просил... Зачем ломать жизнь двум людям? У нас с Дарьей все равно не брак, а кое-как...
Тишина стояла особая, загробная. Только вздыхала теплая печка, пахло вареной картошкой да солеными огурцами. Помолчав немного, я спросил:
— Алексей, а зачем выдумка про самоубийство?
— Морокко женат. Надо разводиться ему, надо разводиться Дарье. А Борису Борисовичу по каким-то карьерным соображениям суды сейчас ни к чему. Он и предложил: сейчас я исчезну как самоубийца, зиму проживу у него на даче, а весной уеду в экспедицию. А потом видно будет, через год-то...
— Леха, тебя же станут искать...
— Кто? Дарья в милицию не пойдет. Убийц не ищут, а уж самоубийц...
В основе жалости лежит умение войти в положение того, кого жалеешь. Но что значит «войти в положение»? Видеть его глазами, слышать его ушами, жить его ощущениями. Так перевоплотиться я не мог, поэтому Алексея не понимал.
— Леха, а как же ты свою дачу сжег?
— Веришь, сам не пойму. Выпил всего бутылку пива, не курил... Гляжу, а чердак пылает...
Леха замолчал, видимо, соображая, как все это могло с ним произойти. Я же молчал, переваривая информацию и прислушиваясь к зимней тишине. Где-то далеко затрещал мотоцикл — участковый возвращался.
Леха тоже услыхал стрекот:
— Ну, буду здесь сидеть и ждать.
— Кого?
— Дьявола.
— Зачем он тебе?
— Чтобы продать свою душу.
Он встал у окна. Я тоже подошел. В садоводстве посветлело: луна — гладкая, яркая, четко-круглая и близкая, — палкой достанешь. Из-за лунного света ель казалась непроницаемо-черной, точно я смотрел не на живое дерево, а заглядывал в бездну.
— Ее боюсь, — почти шепнул Леха.
— Кого?
— Эту ель. Она шевелит ветками, будто меня подзывает.
— Это ветер...
— Нет, там в самой гуще живет птица.
— Да какая же птица станет жить на елке зимой?
— Не знаю, крупная, пестрая...
Вернулся лейтенант. Мне хотелось спросить, какие большие пестрые птицы живут на его участке, но к нему имелось дело посерьезней. Я сжал Лехино плечо и сказал, как приказал:
— Алексей, сейчас участковый подкинет меня до электрички, а затем отвезет тебя в больницу.
— А потом, потом что?
— Будем думать.
Глава 10
Участковый начал что-то подкручивать в мотоцикле, мне же ничего не оставалось, как разглядывать пожарище. От него до сих пор несло обожженной глиной и застойным дымом.
Я вот размышлял о судьбе... А ведь так просто — судьбу выбираем мы сами. Алексей Ладошин, мой полевой напарник, показал, как это делается. Перед каждым из нас идет калейдоскопический ряд ситуаций, дел, людей, обстоятельств, только выбирай. Вот Леха и выбрал...
— Лейтенант, а отчего все-таки дом загорелся? Я так и не понял.
— Это надо к Степанычу, сторожу. Он мне какую-то лабуду на уши вешал.
— Он в городе?
— Нет, живет постоянно в садоводстве. Сейчас мы к нему заскочим.
Сторожка светилась оранжевыми окнами, а из трубы тянулся уютный дымок. Сторож впустил нас почти обрадованно — истомился одиночеством. Не знаю, как он сторожил, но ему было наверняка больше семидесяти. Участковый спросил:
— Степаныч, ружье не потерял?
— Казенная же вещь.
— Тогда расскажи следователю, как сгорел дом Ладошина.
Старичок провел нас на кухоньку, поближе к плите. И тут пахло вареной картошкой и солеными огурцами. Только мы уселись, как он нас огорошил:
— Как сгорел дом, я не видел.
— Степаныч, надумал дать ложные показания? За это статья предусмотрена, — сурово предупредил участковый.
— Ая тебе как говорил? Народ сбежался, пожарных вызвали, я и ушел — у самого плита топилась.
— Что же вы запомнили? — пора было и мне вмешаться.
— Запомнил, как дом подожгли.
На мое лицо легло столько радости, что морщины сторожа разгладились отраженно. Ясно, как горело, если все сгорело; в конце концов, неважно, как горело, куда важнее, как загорелось, кто поджег. Слова Степаныча оживили мои подозрения: кто поджег, если не Борис Борисович?