— Ю, какие у вас были отношения с Семеном Макаровичем до этого происшествия?
— Да никаких. Говорили о швабрах, спецодежде и выходных. А сегодня убиралась я поздно, и Макарыч задержался. Зашла я в директорский кабинет. Макарыч за мной. Положил мне руку на бедро и лезет, куда не положено...
— Это куда? — заинтересовался я.
— Показать? — начала она злиться.
— Как-нибудь потом, — отшутился я.
Небывалый настрой. Место преступления, насильник, потерпевшая, а меня распирает веселость. О проделках Макарыча хотелось услышать в деталях.
— Что дальше? — сурово спросил я.
— Макарыч предлагает заняться сексом. Я спрашиваю, шутя, даст ли он мне за это новые швабры? Пять штук, отвечает. В конце концов я обозлилась: спрашиваю, похожа ли я на девушку по вызову. Отвечает, что я уборщица по вызову. А он якобы секс-символ. Я и говорю, что не сомневаюсь в наличии у тебя символа, а вот секс... А его рука уже там...
— Где?
— Где не положено. Тут я распряглась, и пошел у нас хэппи-энд. Вот оно, поле битвы... Надо прибрать.
Тот юмор, который во мне бродил, видимо, перебродил и обернулся кучей вопросов. Я начал их бросать в уборщицу, словно вел прицельную стрельбу.
— Ю, почему уборка помещения в такое позднее время?
— Днем в кабинетах работают.
— Вы всегда убираетесь в таком шикарном платье?
— Перед уборкой я заходила к подруге.
— Была борьба, а почему на платье никаких повреждений?
— Отбивалась удачно.
— А он хотел его снять?
— Мало ли что хотел... У платья застежка непростая.
— На столе лужа воды, а платье сухонькое. Почему?
— А на стол ему меня не удалось завалить.
— Графин с водой вы разбили?
— Да.
— Зачем?
— Чтобы шумом привлечь людей.
— А почему не кричали?
— Стыдно орать-то.
— Ю, такая потасовка, а ни на вашем лице, ни на его ни единой царапинки.
— А я не кошка.
— Ю, вы говорите, что он дверь запер. Но прибежавший охранник нашел ее открытой. Как это понимать?
Ю дернулась, будто мой вопрос ее ужалил. Потом вскочила и вытянулась во весь свой рост, как длиннющий синий язык горящего газа. И сказала громко и почти добродушно:
— Идите вы к черту! Никто меня не насиловал.
И ушла. Я не остановил, а лишь улыбнулся довольно, вернее, самодовольно — все бы расследования так кончались Я вышел в соседний кабинет.
— Товарищи, вы свободны.
Но мой взгляд, похоже, добавил: все, кроме Макарыча.
Глава 7
Уже было за полночь. Административное здание обезлюдело давно. Стал затихать и город. Зимние вечера тише, чем летние. Видимо, ненужные звуки вязнут в снегу.
Мы с Макарычем сидели в тишине, посреди беспорядка, в кабинете директора. Я не спрашивал и ничего не говорил, но Макарыч хрипло упредил:
— Без адвоката говорить не стану.
— А зачем тебе адвокат, Макарыч?
— Она же мне насилие шьет...
— Уже не шьет.
— А как?
— Заявление писать не стала и отправилась домой. Но ты, Макарыч, должен мне объяснить, в чем тут дело.
— Сергей, не сейчас...
— Хорошо, завтра.
Я видел, как переживания проехались по нему катком: крепко скроенные плечи повисли, как птичьи крылья; мужественный, крепкий подбородок обмяк, словно обессилел; во взгляде пропала волевая недоверчивость. Голос сухой, движения медлительные, стариковские. Не адвокат ему нужен, а психоаналитик.
— Сергей, наша жизнь есть дурь.
— С чего такой вывод?
— Надеешься на счастливый оборот, но в конце жизни натуральный облом.
— В каком смысле?
— В смысле смерти. К чему, зачем, за что она косит людей?
Принято считать, что работа следователя — это допросы, очные ставки, места происшествий, протоколы... Но уже в первый год работы я начал приходить к мысли, что есть нечто главное, на чем держится мой труд. Следователь — это прежде всего психоаналитик.
— Сергей, хочу сходить в церковь.
— Она для верующих, а ты, наверное, за всю свою жизнь ни разу лба не перекрестил?
— Неужели Богу так важно: верят в него или нет? По-моему, Бог выше этого.
— Макарыч, не избежать тебе ада, — не стал я его щадить.
— Сергей, я почти два года каюсь перед небесами. Мне это зачтется?
— Ну, может, в ад тебя и не пустят.
— А куда?
— Вернешься на работу.
Говорят, что сомнения — удел людей умных. Дураки не сомневаются. Тогда я — самый умный, потому что сомневаюсь, как спотыкаюсь. То есть на каждом шагу. Поверил Ю, что никакого покушения на изнасилование не было. А если Ю пожалела Макарыча и в последний момент отказалась писать заявление?