— Эдик, как пишется твой детектив?
— Какой детектив?
— Где парень ищет пробирку...
— Какую пробирку?
— В которой его зачали...
Шутить сегодня он был явно не склонен. Видимо, явился, чтобы все-таки пригласить меня на смотрины. Его рыжая шевелюра, как летняя клумба, требовала радости, но лицо стягивала нервная задумчивость. Очевидно, что ни пробирки, ни детектив сегодня его не интересовали.
— Эдик, ты не болен?
— Не высыпаюсь.
— Все мы не высыпаемся. Помрем и там отоспимся, — успокоил я.
— Сергей, я и на том свете не высплюсь.
— Это почему же?
— В гробу надо лежать вытянувшись, а я привык спать калачиком.
Не утратил он все-таки чувство юмора. Ну, пошутил и пошутил. Но нервная задумчивость смахнула с его лица всякое веселье. Я попробовал оживить настроение приятеля делами повседневными:
— Эдик, как работа?
— Хожу.
— Как учеба?
— Да никак.
— Ты ведь машину купил, — прибег я к самому популярному мужскому стимулу.
— Стоит.
— Эдик, что-то я не врубаюсь в ситуацию...
— Я и сам не врубаюсь. Мне мешает какая-то внутренняя дрожь. Какая-то пульсация души, которая стучит в ритме сердца.
— К врачу обращался?
— Все в норме.
Когда человек чего-то хочет, то это нужное ему и подворачивается. Нежданно-негаданно и не с того бывает редко. Всегда на пути появляется то, чего ожидаешь. Чего же ждал Эдик? Он и сам не знал, поэтому и стал ко мне захаживать. Можно было сказать, жди, и оно сбудется. Но это слишком неопределенно. Нужно конкретно и осторожно:
— Эдик, может быть, тебя мучает чувство вины?
— Да, местами бывает стыдно.
— Стыд и вина — не одно и то же.
— Какая разница...
— В тюрьме полно сидит преступников, которые стыдятся того, что натворили. Но виновными себя не считают.
— Стыд, вина... Не все ли равно?
— Нет, стыд легко проходит. Кого стыдиться заключенному, если он среди себе подобных? А вина глубоко сидит в человеке. А знаешь, почему? Вина, в отличие от стыда, требует раскаяния.
С какой стати я читаю ему нотации? Может, человек нарочно пришел, чтобы покаяться? Эта догадка толкнула к другому ряду умозаключений...
С чего я взял, что та мистическая и карающая сила проявляется только в активной форме, когда ее жертва должна непременно кого-то выбросить из машины, сжечь дачу, потерять жену, попасть в больницу с огнестрелом или вообще погибнуть? Ей, этой мистической каре, под силу заставить человека страдать нравственно до физических корчей.
— Чудится мне всякое, — сообщил Эдик.
— Например?
— Якобы каждый вечер на лестничной площадке сидит голубь черного цвета...
— Прогнал бы...
— В комнатах что-то скрипит. Все осмотрел — ничего...
— У тебя слишком большая квартира.
— Сергей, а музыка? Глухая, плохо уловимая. Будто бы стены сами поют. Это же необъяснимо.
— А когда у тебя был ремонт?
— Как из экспедиции вернулся. Одну комнату оштукатурили, оклеили...
— Эдик, если рабочий орудовал тонким мастерком, а в комнате звучала громкая музыка, то мастерок мог оставить микрорельеф на стене, как запись на фонограмме.
— Это слишком заумно.
— Но случалось, что звукосниматель записывал звук с глины или с краски на полотне.
Похоже, слушал он меня рассеянно, как навязанного лектора. Эдик прислушивался к себе или к той пульсации души, которая билась в ритме сердца. Мне хотелось ошарашить его каким-нибудь приземленным вопросом:
— Эдик, а на чем у тебя держатся брюки?
— На подтяжках, — даже не удивился он.
— Надо пользоваться ремнем.
— Почему?
— Человек без пояса доступен нечистой силе. Раньше так и говорили: человек без креста и без пояса.
Видимо, мои слова о ремне до него все же дошли. Он их обдумывал, глядя на меня в ожидании продолжения. Не дождавшись, продолжил сам:
— Сергей, включаю компьютер, а на экране — птичья голова. Сколько раз заставку менял — опять появляется.
— Какой птицы-то? — спросил я, не сочинив вопроса поразумней.
— Черного голубя, того, который на лестничной площадке сидит по ночам...
Под дверью зашуршало. Я знал, что начали подходить вызванные свидетели. Сейчас постучат. Эдик догадался, что я жду людей. Он встал. Провожая его до двери, я чуть ли не приказал: