Я поежился. Не от брезгливости, а от невероятности версии. Следственная практика уже приучила меня к тому, что жизнь выбирает дороги попроще. Мы с Леденцовым поговорили бы об этом и поспорили. Но в кабинет влетела секретарша Тонечка:
— Сергей Георгиевич, вы ведь сегодня дежурите? На стройке несчастный случай!
Я поехал, хотя следователь прокуратуры выезжает не на несчастные случаи, а на тяжкие криминальные происшествия. Пожары, взрывы, убийства... Поднаторевшая в определении информации Антонина, видимо, определила, что это происшествие — без очевидного криминала, коли несчастный случай. Не любил я этих дел. Не потому, что они неинтересны — ни любовных историй, ни замысловатых покушений, ни тайных мотивов. И не потому, что расследование частенько ничем не кончалось. Не было виновных. Все упиралось в бесхозяйственность и неорганизованность. Вина как бы размазывалась по начальникам, заместителям, приказам и самим рабочим.
Труп лежал под краном, с которого крановщик и упал. Ни крови, ни распоротой одежды. Сильный ветер шевелил его волосы: казалось, что человек прилег отдохнуть. Я подошел к группе людей, которые ждали следователя и спрятались от ветра за фургоном строителей: участковый, судмедэксперт, понятые и, видимо, рабочие со стройки.
— Какие повреждения? — спросил я у судмедэксперта.
— Похоже на перелом основания черепа.
— Начнем осмотр, — предложил я и вышел из-за фургона.
Мне показалось, что башенный кран отъехал со своего места, потому что ветер раскачивал стрелу. Нет, не потому мне показалось...
Трупа не было.
Мы обступили то место, где он раньше лежал. После молчаливого недоумения я с иронической усмешкой спросил у судмедэксперта:
— Труп-то ушел?
— С переломом основания черепа не уходят.
— Тогда где же он?
Понятая решила нам помочь:
— Тут машина проезжала.
— Какая машина? — насторожился я, потому что труповозку еще никто не вызывал.
— Вроде маршрутки, белого цвета... А на борту кошечка выведена.
Глава 7
Старший лейтенант Леденцов развернул оперативную работу. Мне оставалось только ждать ее результатов.
Я привык к тому, что уголовные дела забирают все свободное время, но не мог примириться с тем, что они не оставляют простора для спокойных размышлений. Поэтому некоторые раздумья я отодвигал, а вернее, задвигал как бы в кладовую памяти, где они и пребывали до востребования. Так было и с заботой об Эдике. Я позванивал ему, в ответ он мычал что-то туманное. По тембру этого мыка я определил, что его настроение улучшилось.
Вскоре и он сам возник в моем кабинетике, как огненный факел. Вместо приветствия он спросил обидчиво:
— Почему не сказал, что Петр умер?
Мне следовало бы ответить, что тогда я должен был сказать, как умер, почему, и что беда, в порядке очереди, крадется к нему, а Эдика и так все это время глодала совесть, и мне не хотелось усугублять. В прокуратуре о чувстве вины, точнее, о его силе, ходили истории... Например, неосторожный убийца отсидел срок, вышел и женился на вдове своей жертвы, взяв ее с тремя детьми — так его мучила совесть. Мне в эту историю не очень-то верилось: какая совесть? Теперь недвижимость вместо нее.
Оглядев мой компьютер, Эдик спросил:
— В Интернете сидишь?
— Главным образом, сижу на допросах в следственном изоляторе.
— У нас в конторе была некая Зинка. С компьютером срослась, как с сиамским близнецом. Чатилась на сайтах знакомств.
— И что?
— Недавно родила.
— Эдик, твоя Серафима нашлась? — попробовал я догадаться об истоках его бодрости.
— Нет, но я побывал у Нонны.
— У психоаналитика? — вспомнил я свой совет.
— Лучше, она ведунья.
— Что за специальность?
— Сергей, неужели ты не слышал о ведунье Нонне? — удивился он.
— Краем уха, — выдумал я.
— Ее весь город знает, к ней за помощью и милиция обращается...
— Старушка?
— Женщина в расцвете эмоций. Незаметная, как наночастица, и энергичная, как электрон.
Я не представлял ни малости наночастицы, ни скорости электрона, но уловил в его голосе внезапную нежность. Зато я узнал имя новой ворожеи.
— Эдик, она колдует, что ли?
— Она — прорицательница, которая обладает уникальным биополем.
— И этим биополем отыщет твою Серафиму?
— Отыщет и вернет.
— И ты веришь?
Мой вопрос Эдика возмутил так, что его очки скособочились. Еще бы, город чтит эту Нонну, а я говорю о ней пренебрежительно. Стадное чувство не остановишь и не перешибешь. Меня удивило другое: человек, который только что рассуждал об Интернете, теперь с почтением судит о гадалке. Но Эдику очень хотелось, чтобы в эту Нонну я поверил.