Секретарша Тонечка приоткрыла дверь и бросила мне, само собой, торопливо:
— Сергей Георгиевич, к прокурору.
Неужели прознал, что я день болтался по городу? Или новое дельце, или отчет по срокам расследования, или выезд на происшествие? Тут не угадаешь...
Виталий Аркадьевич, как всегда, в мундире старшего советника юстиции, выглядел генералом. И, как всегда, начал разговор не с того, зачем вызывал, а с темы посторонней:
— Сергей Георгиевич, как вы относитесь к понятию «доброта»?
— Предпочитаю понятие «гуманизм».
— Классик сказал, что не красота мир спасет, как принято считать, а доброта. Согласны вы?
— Мир спасет не красота и не доброта, а разумность.
Прокурор мне нравился тем, что не только заботился об уголовных делах, но и размышлял о них. Я не привечал тех, что был зациклен только на своем деле, но все же к чему посреди рабочего дня заводить разговор о доброте? Но он продолжил:
— Доброта... Раньше звери кушали людей, а теперь люди едят зверей. В пансионате «Зорька» администрация съела медведя, любимца детей.
Вот к чему разговор о доброте. Не хочет ли прокурор возбудить уголовное дело, а расследование поручить мне? Я тут же начал придумывать отговорки. Но он неожиданно спросил:
— Как дела с трупаками?
— Разбираемся, Виталий Аркадьевич...
— В приемной сидит женщина, ее надо опросить.
Я сопроводил ее в свой кабинетик. Она дисциплинированно выложила передо мной паспорт, хотя я не просил: Елена Александровна, пятидесяти семи лет, пенсионерка. Я спросил:
— Вас пригласили в прокуратуру по телефону?
— Нет.
— Повесткой?
— Тоже нет.
Я спрашивал, потому что уголовного дела о негуманном отношении к медведю еще не возбудили.
— Елена Александровна, неужели вас доставили на машине с мигалкой?
— Я сама приехала на автобусе.
Понятно. О том, что медведя больше нет, писали многие газеты. Возмущались, протестовали, клеймили, требовали наказать виновных... Видимо, Елена Александровна была из сотрудников пансионата и не стала дожидаться вызова.
— Медведь вкусный был? — спросил я мстительно.
Ее голова, до этого момента поникшая, вскинулась тяжело. Она смотрела на меня так, будто я только что влетел в форточку. И сказала каким-то малозвучно-абстрактным голосом:
— Не понимаю вас...
Мы помолчали обоюдно. Первой заговорил она:
— Я пришла с жалобой.
— На что жалуетесь?
— У меня сын умер...
— Извините, Елена Александровна, я кое-что перепутал.
Прокурор ввел меня в заблуждение разговором о добре и зле, о съеденном медведе. Объяснять это посетительнице ни к чему, извиняться вроде бы глупо, поэтому все свое сожаление я вложил в голос, спросив чуть ли не елейно:
— Что случилось с сыном?
— Умер от инфаркта в двадцать восемь лет...
— У вас, наверное, трудности с похоронами?
— Никаких трудностей: сына-то нет.
— Нуда, умер...
— Нет как такового.
Ее лицо вспотело до влажного блеска, и я не сразу догадался, что оно таким стало от постоянных слез. Но я не понимал эту женщину, что выразил молчанием. Она спохватилась:
— Сейчас объясню. Андрей умер ночью. После врача я вызвала труповозку. Сказали, что придет часа через два. Сидеть одной страшно. Моя квартира на первом этаже, и я поднялась к соседке этажом выше. На двери оставила записку, где я. Часа через полтора — стучат. Приехала труповозка. Я спустилась, открыла дверь, санитары вошли... А тела Андрея нет.
— Вот и четвертый труп, — буркнул я.
Глава 11
Выходило, что Елена Александровна пережила два удара: смерть сына и пропажу его тела. Первый удар был жесток, но понятен, а второй лежал где-то за гранью разумного. Чем я мог помочь? Как ни парадоксально это звучит, но только возвращением тела.
Прокурор говорил о доброте... Какая доброта, если уже трупы воруют? Я считал, что идет заметная психопатизация населения. Психопатизация от слова «психопат».
Я напрягал сознание, пытаясь найти зацепку. И, как тасует карточный игрок карты, вновь и вновь перебирал версии. Допустим, существует тайный банк органов. Или трупы берет какая-нибудь больница. Или ученые для опытов. Может, для создания каких-то косметических снадобий. Или фармакологи для приготовления лекарств. Или для извлечения стволовых клеток.
Но ни одно из предположений не тянуло на версию хотя бы потому, что я не был ни медиком, ни биологом. Нельзя исключать и науку, которая из-за своей непознаваемости стала походить на мистику. Проводится какой-нибудь запредельный эксперимент. Известно, что какие-то ученые занимаются квантовой телепортацией: мгновенным переносом биообъектов на любые расстояния.