Эдик вошел.
— Привет, сыщик, — поздоровался он.
— Рыжий да красный — человек опасный, — отозвался я.
Эдик опустился на стул с какой-то придавленной тяжестью. Я хотел было порасспрашивать его о жизни, но он опередил меня вопросом:
— Сергей, в чем, по-твоему, подлость счастья?
— По-моему, подлость со счастьем несовместимы.
— Еще как совместимы. Подлость счастья в том, что когда ты счастлив, то этого не знаешь.
— Расшифруй.
— Сергей, когда я делал расчистки и копал шурфы... Почему не знал, что тогда я был счастлив?
— Хочешь сказать, что теперь ты несчастлив?
— Пропал смысл жизни.
— Куда же он делся?
— Сергей, какой может быть смысл у жизни, если она состоит из мелких бессмыслиц?
От Эдика шел легкий дух не то свежей древесины, не то ароматного лака для волос. Видимо, какой-то модный парфюм. Заметив, что я принюхиваюсь, он признался:
— Выпил по дороге сто пятьдесят коньячку.
— С какой радости?
— У меня депрессивное состояние.
Я считал, что с этим состоянием он покончил. Молодой, здоровый, работает, учится, отменная квартира, автомобиль — и заявляет, что жизнь состоит из мелких бессмыслиц? Но я забыл про любовь. От него же ушла жена.
— Эдик, Серафима не вернулась?
— Какая Серафима?
— Твоя жена.
— Ах, та... Звонила, но розы завяли.
— Какие розы?
— Когда-то я подарил ей целый рюкзак роз, так и нес по улице за плечами.
Червь сомнения... Вернее, червю сомнения надоело пребывать в пунктирном виде, и он как бы переполз на яркий свет сознания. Неужели депрессия и отставка Серафимы — все из-за ведуньи? Червей надо давить, поэтому я спросил прямо:
— Эдик, с Нонной связь продолжаешь?
— Да.
И я рассказал, как она якобы изгнала из квартиры полтергейст, как налила в пустой колодец воду, как якобы приворожила мужа... О предсказанных трупах я умолчал, надо еще разобраться с аэропортом. Мне показалось, что мои слова он в одно ухо впускает, а в другое выпускает: да нет, и в одно ухо не впускает. Я разозлился:
— Эдик, как ты не понимаешь, что она мошенница!
— А как ты не понимаешь, что я люблю ее?
Да, любят и мошенниц. Но если влюблен, то откуда депрессия? Не походил он на влюбленного: на лице нет радости, какая-то озабоченность, коньяк пьет с утра:
— Эдик, у меня впечатление, что тебя гнетет подспудная забота.
Он согласился, не раздумывая:
— Да не одна.
— Например?
— Как взять в банке кредит...
— Зачем тебе деньги? — удивился я.
— Переоборудовать квартиру.
— Подо что?
— Под кабинет парапсихологии, где Нонна станет принимать граждан.
— Пусть свою переоборудует.
— Сергей, свою «хрущевку» она продала.
— А где жить будет?
— У меня, я уже прописал ее.
— Что же ты не посоветовался? — спросил я, превозмогая изжогу, огнем запылавшую в желудке.
Мне следовало обдумать ситуацию. Я был уверен, что требовались какие-то срочные меры. Эдик взлохматил шевелюру: красные волосы легли полосами, как языки пламени, словно на голове возгорелся костер. По стеклам его очков бегали алые блики. Не коснулись ли они стекол и моих очков?
Эдик заторопился. Все-таки я успел спросить:
— И как тебе с Нонной живется?
— Нормально, только попугай надоел.
— Какой попугай?
— Нонна принесла. Болтливая птица.
— И что говорит?
— На каком-то иностранном языке.
Изжога взыграла до легкой тошноты. Сдавленным голосом я почти приказал:
— Эдик, отпусти попугая на свободу.
— Пробовал, не улетает.
— Выгони!
— Тоже пытался: клюется, гад.
Глава 13
Работа следователя шума не любит. Большая часть времени уходит на допросы, а они нуждаются в тишине. Но есть очные ставки, когда один человек, в сущности, обвиняет другого. На следующий день после визита Эдика я был только ими и занят — с девяти утра и до семи вечера. Видимо, я не умею проводить очные ставки, у меня они походили на скандалы.
В семь вечера я остался в кабинете один и расслабленно смотрел на стены. Казалось, скандальные голоса свидетелей прилипли к ним и готовы были ожить снова. Или голоса звучали в моей голове? Значит, пора домой. Но зазвонил телефон. Нет, не пора...