Из разговора со следователем я понял, что он даже уголовного дела не возбудит. Элементарное самоубийство на бытовой почве — пьяная девица провела веселую ночь, а когда протрезвела, то со стыда кинулась в заброшенный колодец. Катерина уже ничего не расскажет, а ребята все сходились в том, что все произошло по взаимности — дескать, эротический эксперимент. Я же спал — не свидетель. Было также понятно, что следователь не хочет портить статистику и вешать на район тяжкое преступление.
Я еще не знал, что девяносто процентов изнасилований совершается по пьянке. Но я уже знал, что пропаганда секса стала не просто откровенной, а навязчивой до агрессивности.
Знала ли это Катерина? Наверное. В ее палатке нашли журнал, в котором была статья, осуждающая разврат и распущенность. А на последней странице была реклама массажных круглосуточных салонов и секса по телефону. Тогда мне пришла мысль: не выбросить ли из уголовного кодекса статьи о половых преступлениях, как отжившие?
До похорон мы жили на базе — задержались на три дня. На похороны ребята все-таки не пошли — боялись. Чего? Увидеть мертвое тело девушки? Или совесть не пускала? Я же поехал на поселковое кладбище и выразил родственникам соболезнование. По-моему, они его не приняли, чувствуя в этой смерти какую-то неправду.
Катерина лежала в гробу. Я смотрел на ее лицо и думал... Мы судим о смерти со здравых позиций. Считаем, что мертвым не больно, поэтому закапываем их в землю или сжигаем. А если покойнику больно иной, нечеловеческой болью?..
Вечером мы сели в поезд. Возвращение из экспедиции — дело радостное. Но на этот раз мы не пили пиво и не разговаривали, а только изредка перебрасывались словами. Уже подъезжая к своему городу, Макарыч не удержался от тяжких слов:
— Сергей, прости нас, дьявол попутал...
— Один? — вроде бы удивился я.
— Кто «один»?
— Один дьявол попутал всех четверых?
Эдик нервно поправил очки:
— Сергей, не презирай нас.
— Это почему же?
— Ты не сможешь презирать нас сильнее, чем мы сами себя презираем.
Леха его поддержал:
— Сергей, даже государство объявляет амнистии.
— Ты это к чему?
— Мы раскаялись на все сто процентов.
Но и Петр не промолчал:
— Сергей, накажи нас, как делают в каком-то там эмирате.
— А как делают в эмирате?
— Сажают в мешок и запускают туда ядовитую змею.
— Нет у меня на вас четырех змей...
В городе мы расстались на вокзале. Лишь одно я им пообещал: ничего и никому не рассказывать. И не портить нашу дружбу упреками. Впрочем, доведется ли нам встретиться, потому что все мы по разным причинам с экспедициями завязывали. И выходило так, что я стал для ребят вроде судьи. Правда, меня и раньше обзывали борцом за высокую мораль. Этих об-зывалыциков я понимал — с низкой-то моралью живется проще и удобнее.
ЧАСТЬ 2
Глава 1
Заочное образование считается не совсем полноценным, поэтому я учился особенно старательно. Готовился стать отменным следователем по особо важным, разумеется, делам. Нажимал на уголовное право, уголовный процесс и криминалистику. Само собой, предвидел трудности. Из телесериалов знал, что преступления бывают закручены в спирали, у которых нет ни конца, ни начала. И вот я их раскручиваю виток за витком. Изучить законы просто, да и чего их учить — кодексы всегда под рукой, да еще и с комментариями. Мне не хватало следственной сноровки. Например, допрашивая, я увлекался жизнью человека и мог вместо тридцати минут просидеть с ним два часа.
А трудности? Их было навалом.
Я не принял замены понятия «романтика» скучным словом «экстрим». Поработав следователем, кажется, стал понимать, в чем различие этих двух понятий. Романтика — это высокое небо, палатка, травяной настой воздуха, каша с костра, тарбаган, стоящий любопытным столбиком на сопке... А экстрим — это нудные вопросы, угрюмые подозрения, ночные дежурства, трупы... И понял главное: расследование преступлений не работа, а образ жизни. Жизни, в которую я пытался вписаться, что при моей натуре оказалось не просто.
Я стеснялся допрашивать пожилых людей и красивых женщин; не мог есть после осмотра несвежего трупа; переживал от окриков районного прокурора; долго не мог наладить свободноприятельские отношения с ребятами из уголовного розыска. Говорю к тому, что допросы, выезды на места происшествий, следственный изолятор, посещение прозекторской были мне в любопытную новинку, поскольку сохранился еще свежий взгляд. Короче, не закоснел. Во мне еще не накопились профессиональные подозрительность и цинизм, я верил сказанному и старался помочь людям. Видимо, поэтому прокурор района считал меня работником бесперспективным, а коллеги — неумехой. Романтические порывы люди у нас считают глупостью, а наивность — придурковатостью. И доля правды тут есть. Казусы, происходившие тогда со мной, это подтверждали.