Он возвращается домой. Школьник пулей влетает в свою комнату, подобно таракану, которого заметил человек. Все его тело дрожит так, будто его раздели догола и бросили в Арктике. Дыхание слабеет, прерывается. Временами и вовсе перехватывает, отчего сердце будто останавливается. Голова кругом. Тошнит. Но школьник, стиснув зубы, закрывает полные слез глаза и пытается понять, что же он чувствует после содеянного.
Экстаз?
Счастье?
Радость?
Нет, он не чувствует ни одной приятной эмоции. Лишь чудовищный ужас, чувство вины и крайнюю степень тревоги, что за ним придет полиция. Он открывает глаза, слезы капают на пол. Школьник опускается на колени и низко склоняет голову, сквозь слезы прося прощения у мертвой учительницы. Однако уже слишком поздно.
На следующий день его внезапно охватила лихорадка, поэтому он не пошел в школу. Школьник сходил к врачу и выпил лекарство, благодаря чему быстро пошел на поправку. И когда он снова отправился в школу, классной руководительницы не было. Конечно, ведь ее нет в живых. Он убил ее. Тело учительницы никогда не найдут. Разумеется, как и преступника. Нет, никто даже не узнает, что кто-то убил учительницу. Никогда! Разумеется, пока это была лишь теория. В школу уже приходили полицейские, но остались ни с чем. Учительницу признали пропавшей без вести, и на этом все закончилось.
«Она набрала огромных долгов и сбежала в ночи».
«Ее поймали на романе с директором, и она уехала за границу».
«Ее похитили в Китай».
«Она внезапно испарилась».
По школе стали ходить странные слухи, но через несколько месяцев об учительнице не осталось и следа в памяти других. За исключением его, разумеется. Школьник решил навсегда похоронить открытую им формулу идеального убийства. Глядя в небеса, он поклялся, что никогда, ни при каких обстоятельствах не воспользуется ею снова. Оставить это просто как воспоминание о безрассудном поступке в подростковом возрасте… необычно, но, так или иначе, со временем и сам школьник обо всем позабыл.
Глава 2. Изоляция
Я иду в старый бар, который находится на втором этаже одинокого здания. Это заведение – мое личное убежище, его нет в интернете, и, кроме нескольких постояльцев, сюда никто не заходит. Тяжелой, шаркающей походкой я поднимаюсь по лестнице старого здания. Работа на этой неделе измотала меня. Впрочем, как и всегда.
Стеклянная дверь, звон колокольчика – и вот я уже внутри. Сегодня, как обычно, ни души, лишь пожилой бармен сидит за стойкой и только что включил старомодный джаз. Атмосфера неплохая. Но я слышал эту композицию столько раз, что она мне давно приелась, и я не чувствую в ней былого послевкусия.
Излишне объяснять, но я один из постоянных гостей этого непопулярного и едва живого джаз-бара. А может, только я сюда и хожу. Моим единственным оставшимся хобби после вступления во взрослый мир стало пить виски в этом баре. Разумеется, я прихожу в пятницу или субботу, когда следующий день выходной. С финансами у меня туго, поэтому я обычно довольствуюсь самым дешевым вариантом. У меня нет лишних денег даже на закуску. И все же почему я хожу именно сюда? Просто… ну, это трудно объяснить словами.
Я сажусь чуть поодаль от старого бармена в круглое кожаное кресло, края которого настолько стерлись, что кожа потрескалась. Бармен буднично протягивает мне стакан со льдом, до краев наполненный янтарной жидкостью. Johnnie Walker Red Label – единственный момент роскоши, который мне позволено иметь. Другие при виде такой сцены могли бы рассмеяться: мол, какая же это роскошь? Но для меня само наличие такого напитка, как виски, уже огромная роскошь.
Я без лишних движений подношу стакан к губам. Я не из тех, кто по-настоящему умеет наслаждаться таким алкоголем, поэтому не вдыхаю аромат или держу его долго во рту, а сразу же проглатываю. От чрезмерно противной горечи я морщусь. Резкий запах алкоголя бьет в нос, а по груди разливается тепло. И все же я медленно кручу стакан и опускаю его под стук кубиков льда. Я пью виски уже несколько лет, но до сих пор не привык к его вкусу.