Он молчал. Смотрел на неё. Анна смотрела на единорога.
— Я принёс книги, — сказал он наконец. Кивнул на стопку в руках, из трёх фолиантов. — Чтобы вы знали, с чем работать.
— Положите на стол.
Он положил.
Помедлил, посмотрел на неё, на розового единорога, снова на неё.
— Знаете, — сказал он, и в его голосе не было насмешки — только усталость и, кажется, странная, непрошеная нежность, — вы могли бы притвориться, что вам все это не нравится.
— А мне это и не нравится, — ответила Анна, не оборачиваясь.
— А мне кажется, — сказал он, — что вы врёте.
Он вышел. Закрыл дверь — осторожно, почти бесшумно.
Анна осталась одна. Смотрела на розового единорога. Потом перевела взгляд на книги, которые он положил на стол.
— Правило № 1, — прошептала она. — Правило № 1. Правило № 1.
За окном догорал день. В замке зажигали свечи. Граф, тремя комнатами левее, сидел в своём кресле, вертел кинжал и думал о том, почему эта странная женщина смотрела на единорога, а не на него.
Он знал, она считает секунды до открытия портала так же отчаянно, как он когда-то считал дни до смерти деда.
И что они оба — совершенно не готовы к тому, что случится дальше.
Глава 6. Бытовые баталии
Глава 6. Бытовые баталии
— Вам помочь? — спросил Люсьен, застыв в дверях с двумя служанками за спиной.
— Нет. — Анна взяла у девушки свой узелок с вещами (те самые, в которых она попала в этот мир). — Я сама.
Служанки переглянулись и испарились. Люсьен задержался на секунду, открыл рот, хотел что-то сказать — и передумал. Кивнул, улыбнулся своей веснушчатой улыбкой и тоже ушёл, притворив дверь.
Анна осталась одна.
Она положила мешок на кровать, развязала тесёмки и начала раскладывать содержимое.
Платье (то самое, синее, в котором она была на ужине). Сменное бельё (выдали местные, льняное, жутко неудобное). Тёплые чулки (шерсть, колется). Туфли домашние (кожаные, скользкие). Гребень (деревянный, с парой сломанных зубцов). И — самое ценное — её личные вещи, которые чудом перенеслись вместе с ней.
Мобильный телефон.
Анна достала его бережно, как хирург скальпель. Чёрный, потёртый, с трещиной на экране (упал с кровати месяц назад, с тех пор так и живёт). Нажала на кнопку. Чёрный экран. Ни заряда, ни сети, ни надежды. Но она всё равно положила его на столик у кровати — на видное место.
Пачка орехов.
Вот это была святыня.
Анна держала её обеими руками, как молитвенник. «Миндаль с солью», 150 граммов, купленный в супермаркете у дома за два дня до попадания. Пачка была помята, уголок надорван, но внутри, если верить на ощупь, оставалось ещё больше половины. Орехи. Её личный запас счастья на случай нервного срыва. Она пережила с ними защиту диплома, разрыв с последним парнем.
— Вы мои талисманы, — прошептала Анна, целуя пачку, и спрятала свои драгоценности в ящик прикроватной тумбочки. Под стопку бумаги. Чтобы никто не нашёл.
Остальное — расчёска, кружка (керамическая, с трещиной, но милая) — разложила по местам.
Выпрямилась, огляделась.
— Можно жить, — сказала она себе. — Три месяца. Всего лишь три месяца.
Дверь открылась без стука.
Граф Леонард стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку. В одной руке — кубок. Вид у него был такой, будто он зашёл попить воды, случайно забрёл не на ту кухню и теперь делает вид, что так и надо.
— Я не стучал, — спокойно сказал он.
— Я заметила.
— Я стучу, только когда хочу застать человека врасплох. А когда хочу просто войти — не стучу.
— Обычно люди делаю наоборот.
Анна замерла с карандашом в руке. Посмотрела на него. Он смотрел на неё. То самое выражение — ленивое, насмешливое, с искрами в глазах. «Я здесь хозяин. Я делаю что хочу. Ты — гостья. Потерпишь».
— Граф, — сказала Анна, аккуратно кладя карандаш на стол. — У вас замечательные покои. Очень… просторные. Я уверена, что мы сможем сосуществовать, если установим несколько базовых правил.
— Правил? — Он поднял бровь. — Вы будете устанавливать правила в моём доме?
— Не в вашем доме. В моей комнате. — Анна сделала шаг к нему, остановилась на безопасном расстоянии. — Правило первое: не входите ко мне без стука. Это вопрос уважения. Я не вхожу к вам — вы не входите ко мне.
Граф усмехнулся.
— А если вы будете нужны мне срочно?
— Постучите. Я открою. Если я не открываю — значит, меня нет или я занята. Ни то, ни другое не требует вашего немедленного вторжения.
Он сделал глоток из кубка, не отрывая от неё взгляда. Медленно, демонстративно. Кубок был серебряным, с гравировкой — волк, воющий на луну.
— А второе правило? — спросил он. — Вы сказали «правила». Во множественном числе.
— Второе правило, — Анна скрестила руки на груди, — вы не входите ко мне в голову. Не пытайтесь угадать, что я думаю. Не анализируйте мои слова. Не ищите скрытый смысл там, где его нет. Если я говорю, что суп солёный — это значит, что суп солёный. Я не играю в ваши придворные кошки-мышки.
Граф опустил кубок. Усмешка сползла с его лица. Он был не просто удивлен от поведения этой женщины, она смогла его ошеломить во второй раз.
— Вы странная, — сказал он.
— Вы уже это говорили.
— Потому что это правда. — Он сделал шаг вперёд. Теперь между ними было меньше метра. Анна чувствовала запах — кожа, вино, лёгкий дымок. И ещё что-то пряное, может быть, сандал. — Обычно женщины рады моему визиту. Даже без стука. Даже ночью. Даже если я вхожу без предупреждения.
Анна улыбнулась, милой и доброй улыбкой:
— Вы серьезно хотите, чтобы я это сказала? Я не «обычная женщина», и почувствовала себя такой рядом с вами. — ответила Анна, не отступая. — Знаете, что! В моей жизни и без вас слишком много доказательств, что я уникальная. Ваш выстрел мимо!
Граф открыл рот.
— Я не это имел ввиду.
— Это, — кивнула она в ответ, мозоля его взглядом. — И на эти три месяца, я ночую у себя, в этой комнате. А вы — у себя. И между нами — стена. И дверь, в которую, повторяю, вы будете стучать.
Она развернулась и демонстративно начала перекладывать бумаги на столе.
Граф помолчал. Потом тихо, почти неслышно, фыркнул. Развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась — тоже без стука.
Анна выдохнула. Только сейчас заметила, что её ладони вспотели.
— Идиот, — прошептала она и уткнулась лбом в стопку бумаг.
Ужин в этот раз был не в большом тронном зале, а в малой столовой — там, где собиралась только ближайшая знать. Человек десять. Граф, Люсьен, три советника (двое старых, один молодой и очень противный), две дамы (одна из них — та самая Виолетта, черноволосая женщин с мушкой над губой, которая вчера смотрела на Анну как на дохлую крысу), и сама Анна.
Места распределили так, что Анна оказалась между Люсьеном (отлично) и молодой дамой в зелёном (имя она не запомнила, но та улыбалась искренне). Граф сидел в противоположном конце стола — во главе. Хозяин дома, граф.
Подали суп. На этот раз грибной, с какими-то белыми хлопьями, похожими на сметану. Анна ела, пытаясь не чавкать и не думать о сцене с «не входите в мою голову». Она надеялась, что граф проигнорирует её весь вечер.
Надежда умерла, когда он поднял кубок и произнёс:
— Леди Анна. Вы уже освоились в наших покоях?
Акцент на слове «наших» был таким явным, что даже Люсьен поперхнулся вином. Дамы переглянулись. Виолетта спрятала лицо в веер.
— Освоилась, ваше сиятельство, — ответила Анна, отрезая кусок мяса. — Спасибо за… внимание к деталям. Особенно порадовал розовый единорог. Очень… необычный у вас вкус.
— Единорог был там, когда я въехал в эти покои, — сухо ответил граф. — Ему лет сто. Я не решился его убрать. Думал вас как историка порадует древность.