«Почти не ошибся», — подумал Говард.
— Днем мурены охотятся из засады, ночью выбираются из своих убежищ для свободного поиска. Обычная пища этих хищников — рыбы и ракообразные, но не брезгуют они и осьминогами, которых разрывают на части.
— А людьми они не брезгуют? — проявил живой интерес Андрей.
— Мурены не столь тупы, как акулы, и не так агрессивны, как барракуды. Если их не провоцировать, на людей они не нападают. Но уж коли мурена решится на атаку, защититься от нее чрезвычайно трудно. У мурены огромная пасть и длинные, острые, как иглы, зубы. В отличие от той же барракуды, которая, полоснув человека зубами, тотчас уплывает прочь, мурена повисает на жертве. Оторвать ее от себя при этом не удается, даже убив. И мертвая мурена остается висеть, накрепко стиснув челюсти.
— Что есть, то есть, хватка бульдожья! — со знанием дела подтвердил Родригес.
— Все это, конечно, очень занимательно, — опять подал голос Горбунов. — Но я не улавливаю связи между этим чудищем и вирусным гепатитом.
Анна Риггс поправила подол платья, ни дать ни взять деревенская скромница из вермонтской глубинки перед причастием.
— Такая связь есть. Давно известно, что кровь мурен ядовита. Она вызывает распад кровяных телец у млекопитающих. При термической обработке ядовитость исчезает, поэтому соответствующим образом приготовленное мясо мурен вполне съедобно. А вот что до недавнего времени ученым известно не было, так это присутствие в крови мурен вещества, блокирующего развитие вируса гепатита. К сожалению, вещество это нестойкое, оно распадается под воздействием кислорода, света, десятка других факторов, и это мешает созданию сыворотки. Однако кое с чем мы уже справились, и мурены нам в этом помогают, делясь своей кровью. Мы ловим их, берем немного крови для опытов и вновь выпускаем в бухту.
— У нас их здесь не один десяток, — с гордостью заявил Родригес. — А чтобы мурены не покинули бухту, мы перегородили ее сетью. Правда, возник вопрос пропитания, но его мы решили быстро. Особенно нашим красавицам полюбились куриные потроха, но еще больше им по вкусу отходы лабораторной деятельности миссис Риггс. Сейчас вы убедитесь в этом.
Миссис Риггс достала из кармана платья плотные резиновые перчатки, надела их, прикрыв часы, тщательно разгладила складки. Потом открыла коробку, опустила в нее руки и достала маленькую обезьянку, затравленно поводящую черными слезящимися глазами. К задней лапе обезьянки был привязан кусок арматуры.
Говард похолодел.
— Этой мартышке, — сказал Родригес, — осталось жить всего несколько часов. Она инфицирована и все равно умрет, положив жизнь на алтарь науки. Так пусть она служит ей до последних своих минут.
— Но живой-то зачем?! — возмутился Говард.
— Мурены — охотницы. Им нужно, чтобы добыча шевелилась, дергалась, оказывала сопротивление.
— И по-другому никак?
— Можно, — признал мистер Моро. — От мертвечины они тоже не отказываются.
Миссис Риггс подняла мартышку, следя за тем, чтобы та не дотянулась до ее обнаженных выше локтя рук своими коготками, и бросила обезьяну в воду.
Говард не хотел смотреть, но он не мог не смотреть.
Сквозь стекло иллюминатора он видел, как мартышка, суча лапками и пуская пузыри, опускалась на дно. Мурена следила за ней своими янтарно-желтыми глазами. Затем она втянула голову в нору, но лишь для того, чтобы через мгновение, распрямив длинное мускулистое тело, вырваться наружу и впиться зубами в тельце мартышки.
Началась безумная пляска. Бурая лента сплеталась в узлы, распрямлялась, снова скручивалась. Мурена была в своей стихии.
Вода окрасилась кровью. Больной, испорченной кровью, но для Баро это не имело значения.
Он взглянул на миссис Риггс. Та следила за происходящим со знакомым Говарду выражением исступленности. Губы ее дрожали, пальцы судорожно комкали сброшенные перчатки.
Зато мистер Моро оставался на редкость бесстрастен. Говарду даже привиделась усмешка в его глазах.
— Ну, и к чему вы нам это показали? — спросил Горбунов вдруг севшим до хрипоты голосом.
— Разве не интересно? — попытался улыбнуться Родригес и тут же стер улыбку с лица, сообразив, что от него ждут не такого ответа. — Простите, господа, за эту демонстрацию. Кажется, я переусердствовал с наглядностью. Кстати, если вы думаете, что сцена пожирания муреной живой обезьяны доставляет мне удовольствие, то заблуждаетесь. Она мне отвратительна!
— Тогда почему вы все это не прекратите? — возмутился Говард.
— Потому что, мистер Баро, есть высшая целесообразность, во имя которой можно поступиться принципами, отринуть первичные эмоции. То, чем занимается миссис Риггс, превыше моего искреннего сострадания подопытным животным. Это тот случай, когда цель оправдывает средства! Сейчас мы вернемся на берег, поднимемся к вилле, и вы оповестите мир о своем счастливом возвращении из царства мертвых. Вы поговорите с родными и пообещаете все-все рассказать при встрече. Завтра, я уже распорядился, «Лир» доставит вас на материк прямиком в объятия если не близких, то репортеров. Начнутся расспросы... Так вот, я убедительно прошу вас обойти молчанием все, что вы видели, все, что вы слышали на острове Моро. Во имя целесообразности! Мне претят досужие разговоры и настырность газетчиков, подзуживаемых конкурентами. Мне недосуг объясняться с представителями бесчисленных обществ защиты животных, которые в своем раже забывают о нуждах людей. Единственное, чего я хочу, это чтобы миссис Риггс могла без помех завершить свои эксперименты. Я много вложил в этот проект. Требовалось специальное оборудование — и я возвел лабораторию и склады; возникла необходимость в срочной доставке препаратов для опытов — была построена взлетно-посадочная полоса. Мне нужна эта сыворотка! Поэтому я и обращаюсь к вам с такой просьбой.
Родригес пытливо смотрел на них, а они молчали, уступая друг другу право первого лживого слова.
— Значит, целесообразность... — задумчиво произнес Говард и взглянул в иллюминатор. Мурена тащила растерзанную мартышку к себе в нору, по пути пожирая ее. Кровавая муть оседала на дно. — Ваши доводы весомы. Я согласен.
— И я, — поддержал его Горбунов. — Я уже все забыл.
Улыбка вернулась на лицо мистера Моро.
— Благодарю вас. Признаться, я не сомневался, что мы найдем общий язык. Будем считать, что соглашение подписано и надлежащим образом заверено. Что же касается срока его действия, то оно аннулируется сразу после того, как средства массовой информации уже с моей подачи разнесут по планете весть о победе над гепатитом.
Родригес запустил мотор и направил лодку к берегу.
На пляже ничего не изменилось. Эля лежала в шезлонге, Фуфа сидел в кресле, оберегая ее покой. Только Чак оставил бетонную площадку и теперь стоял у самой воды, дожидаясь, когда лодка пристанет к берегу. Скорость у нее была небольшой, однако этого хватило, чтобы нос суденышка выполз на песок пляжа. Чак протянул Родригесу рацию:
— Мистер Моро, это вас.
Истинный кабальеро Антонио Галлардо Родригес взял рацию и поднес ее к губам:
— Это ты, Джо?
В ответ прозвучало что-то неразборчивое — для Говарда, который не очень-то и прислушивался, но не для мистера Моро. Доказательством этого были быстрый взгляд, брошенный на «гостей», и то, что Родригес отошел от них на несколько шагов, заботясь о конфиденциальности разговора.
У Говарда не было ни малейшей охоты помочь миссис Риггс выбраться из лодки. Это сделал Андрей, правда, с каменным выражением лица. Миссис Риггс взяла пустую коробку и отправилась...
«За следующей порцией живого корма», — подумал Говард.
— Господа, — сказал закончивший разговор мистер Моро, подходя к ним. Его нелепая соломенная шляпа была сбита уже на самую макушку. — Непредвиденные обстоятельств заставляют меня покинуть вас.
— Одну минуту, — остановил его Горбунов и дернул себя за ухо. — Как насчет связи с «большой землей»?