По дороге к кабинке фуникулера Говард прошептал:
— Что ты ей заливал?
— Потом...
Пускаться в объяснения в присутствии конвоиров было неразумно. И в другом Андрей был уверен: что поступил правильно, открыв перед Элей карты. Появление на пляже капитана лишило его и сомнений, и иллюзий.
Чак закрыл дверцу кабины.
— Она плачет, — сказал Баро.
Плечи девушки вздрагивали от рыданий. Фуфа стоял перед ней на коленях, склонив повязанную платком голову. Так молятся перед иконой.
Кабина поползла вверх, и на этот раз Андрею было не до любования видом бухты и окружающих скал. Он думал о том, кто и что их ждет на платформе.
На платформе никого не было. Мистер Моро поджидал их у виллы. На лице его не было и следа доброжелательного внимания, каким он дарил их прежде. Те же бермуды, та же шляпа, но это был другой человек.
— Господа! — возвестил он тоном, не терпящим возражений. — Ситуация изменилась, поэтому несколько ближайших часов вам предстоит провести в своих апартаментах.
«В камере», — хотел подправить его Андрей, но вовремя сообразил, что шутка оценена не будет. Антонио Галлардо Родригес и сам шутить не любит, и другим не позволит.
Говард тоже обошелся без реплик и вопросов, заняв позицию выжидания, насколько возможно — спокойного. Палец Чака на спусковом крючке этому очень способствовал.
Они прошли мимо виллы.
— Знаете ли вы, господа, что значит для мексиканца мужская дружба? — нарушил молчание Родригес. — Много лет я веду дела с американцами, китайцами, англичанами, японцами, даже русскими, но от этого не стал американцем, японцем или англичанином. Я — мексиканец! А мужская дружба для мексиканца исполнена сакрального смысла. Ради нее можно пожертвовать и любовью женщины, и состоянием, и самой жизнью!
Мистер Моро отшвырнул в сторону подвернувшийся под ногу камешек.
— У меня есть друг. Настоящий друг, когда-то вложивший мне в руки дело, которое вывело меня в люди. Долгие годы он был моим наставником, но пришел час, когда он сказал, что отказывается от этого высокого звания, потому что не может дать мне ничего, кроме того, что уже дал. «С этого момента мы — друзья», — так он сказал. Я даже не мечтал об этом и не осмелился ему возразить. Я принял эту награду!
Они повернули к гостевому домику, и Андрей увидел, что площадка над обрывом уже не пуста. На скамейке, приставив к глазам бинокль, сидел человек. Что он высматривал? Может быть, альбатроса, гордого странника океана. А может быть, он следил за тем, как тает в закатном воздухе, упорно стремясь к горизонту, одинокий парус. Наверное, это и был тот человек, которого Баро видел на платформе.
— Вам понравился мой остров. Но он не мой. Точнее, не только мой. И друг мой в той же степени мистер Моро, что и я. Просто он бывает здесь реже и потому уступает мне пальму первенства. Но это не отменяет главного: это наша земля, наше владение, и все, что происходит здесь, происходит с его согласия и одобрения. А теперь, господа, ответьте, могу ли я отказать моему другу в просьбе? — Родригес остановился. Остановились и остальные. Андрей обратил внимание, как напряглись пальцы капитана на рукоятке «Глока». — Могу ли я позволить себе это?
— Вопрос риторический, — сказал Андрей.
— Вы правы, ответ подразумевается. Джо! — повысил голос мистер Моро.
Мужчина на скамейке опустил бинокль и встал. Ему было хорошо за шестьдесят. Андрей это заметил, хотя морщины на лице и шее Джо были искусно выглажены дорогим мужским парфюмом, а может, и пластическими операциями. Элегантный полотняный костюм не имел ни одной складки, кроме тех, что предусмотрел модельер. На ногах кожаные мокасины. На мизинце правой руки — кольцо с бриллиантом. В волосах благородная седина.
Антонио Галлардо Родригес улыбнулся своему старшему другу:
— Они твои, Джо.
Глава 6
— Спасибо, Тони.
Джозеф Марлоу взялся за бинокль, словно собираясь рассмотреть стоявших перед ним людей во всех подробностях, но, разумеется, не сделал этого, только покрутил в задумчивости виньеры.
— Вам надо подстричься, — произнес он негромко и с расстановкой, как человек, привыкший к тому, что окружающие ловят каждое его слово. — Так заросли, что и не узнать.
Горбунов машинально пригладил волосы. Говард остался неподвижен.
— Вы так говорите, — сказал Андрей, — будто мы знакомы. Разве нас представляли друг другу?
— С вами, мистер Горбунов, мы действительно не знакомы. Чего не скажешь о вашем приятеле. Не так ли, мистер Баро? Меня зовут Джозеф Марлоу.
Андрей глубоко вздохнул — так глубоко, будто это был его последний вздох.
— Что-то не припоминаю.
Марлоу выдержал паузу, во время которой не отводил от Говарда пристального взгляда. Потом огорченно проговорил:
— Ничего общего. — И пояснил: — Я пытался найти черты, которые роднили бы вас с сестрой. И не нашел. Кристина была красавицей, вас красавцем не назовешь. Ну, разве только что-то в глазах...
— Вы знаете Кристину? — воскликнул Говард и мысленно попросил прощения у Снежинки за то, что только что сделал, и за то, что еще сделает.
— Знал. И не просто знал, любил, как собственную дочь. Возможно, потому, что своей дочери у меня не было. Она рассказывала мне о вас, Говард. Она боялась, что вы станете таким, как ваш отец, слишком правильным и оттого черствым и бесчувственным. — Марлоу повел рукой: — Присядем. Полагаю, Тони и мистер Горбунов простят нам, если мы попросим их оставить нас наедине.
— Конечно, Джо, — сказал Родригес, который явно ожидал иного развития событий и теперь пытался скрыть удивление. Получалось это у него плохо. Говард надеялся, что в искусстве маскировать свои подлинные чувства лично он добился более значительных успехов.
— Капитан, сопроводите потом мистера Баро в гостевой домик.
Это прозвучало и вовсе глупо, потому что стена дома была метрах в двадцати, не больше. Но капитану требовался приказ, и Антонио Галлардо Родригес его отдал.
— Будет исполнено, сэр. Не беспокойтесь, я не позволю мистеру Баро заблудиться.
Андрей и Родригес в сопровождении Чака, не оставлявшего в покое спусковой крючок автомата, направились к дому, а Говард — к скамейке у скульптуры.
— Садитесь.
Говард вежливо подождал, пока сядет Марлоу, и только после этого опустился на деревянное, прогретое солнцем сиденье.
— Мистер Марлоу, как вы догадались, что я — это я?
Совладелец острова Моро покровительственно улыбнулся:
— Ваша фамилия не так уж часто встречается. А в сочетании с именем шанс ошибиться еще меньше. Когда вы виделись с сестрой?
Говард подумал, что сказать правду опаснее, чем соврать, и соврал:
— Я не видел ее с тех пор, как она ушла из дома.
По лицу Марлоу невозможно было определить, верит ли он сказанному. На словах — поверил:
— Тогда я многое должен вам рассказать, Говард. Ваша сестра была замечательной девушкой, искренней, отзывчивой на чужую беду. Но очень наивной и потому ранимой. Она искала себя и не находила. Ей была нужна цель, которая наполнила бы смыслом ее жизнь. Он жила в Чикаго...
— Она говорила, что поедет туда, — поддакнул Говард.
— Потом она отправилась на Западное побережье. По дороге Кристина встретила молодого человека по имени Рик, который пригласил ее составить ему компанию в дороге. Рик ехал в Сакраменто, где находилась его коммуна. Там, в этой коммуне, я и познакомился с вашей сестрой.
— Вы тоже жили в коммуне?
— Не совсем. Но я часто приезжал туда, хотя чувствовал себя среди юнцов белой вороной. Знаете, когда тебе девятнадцать, тридцатилетние кажутся стариками. Не буду скрывать, мне не всегда было приятно общество этих волосатых максималистов, любому другому времяпрепровождению предпочитающих безделье и «косяк» с марихуаной.
— Вы не возражаете, если я закурю? — спросил Говард. — Это просто сигареты.
— Пожалуйста. Но придет время, и вы озаботитесь своим здоровьем.