— Будем ждать рассвета.
— А почему не сейчас?
— Из-за совпадения.
— Какого совпадения?
— В которые я не верю. Раньше не верил. Ты Марлоу встретил там, где даже духа его быть не должно, а у меня своя случайность. Госпожа Струганова мне утром свою жизнь выкладывала: про детство, про любовника, который киллером оказался, про то, что дальше с ней приключилось. Ну, я тебе рассказывал. Только я не все рассказал. Удачу боялся спугнуть. Больно странно все складывалось, до неправдоподобия. И еще не хотелось девчонку баламутить, надеждами тешить. Но когда Родригес заюлил, а потом за нами капитан прибыл, я понял: придется сказать, может, посодействует в чем? Вот я Эле и намекнул... Ты меня еще спросил, о чем я с ней шептался.
— И о чем?
— Короче, любовник Эли, из-за которого она в бега подалась, и тот парень, которого я в Питере грохнул, — одно лицо.
— Не может быть!
— Конечно, не может. Но я о чем думаю: яхты наши друг друга в океане нашли, а мы потом на одном плоту очутились — это может быть? Что нас к этому острову вынесло, а тут, как специально, и Джозеф Марлоу объявился — это как? Поэтому все может быть, дорогой мистер Баро. Абсолютно все.
— А ты не путаешь? Насчет парня этого?
— Эля, когда его описывала, ничего о родинке у глаза не сказала. А я именно эту деталь подчеркнул. Он это!
Говард затянулся сигаретой:
— Постой, что-то тут не сходится. Эта новость для нее слаще сиропа, ну, что сдох он, с какой же стати ей нам помогать?
— А ты прикинь! Ты же сам говорил, что они все здесь, на острове, в добровольном заточении. И у каждого на то своя причина. А я Эле дверцу приоткрыл — из камеры. Приоткрыл только потому, что в России у нее и другие враги имеются, и про багамскую полицию тоже забывать не стоит. Но приоткрыл все же, свежего воздуха дал глотнуть, уже немало. Надо быть благодарной...
— Опомнись, Андрей! Неужели ты считаешь, что она пойдет против мистера Моро? Она признательна ему куда больше, чем тебе. Он для нее столько сделал!
— Много сделал, не спорю. Но в одном оплошал: не надо было врать, что «муж» ее жив и ищет ее. Лучше бы молчал... После того киллера-перевертыша Эля мужчинам лжи не прощает. Сама это сказала. И так сказала, что я сразу поверил: ни за что не простит! А Родригес соврал...
Говард затушил сигарету и тут же взял новую:
— Вот почему она плакала.
— Так горько ей! — воскликнул Андрей. — Принц оказался с душком.
— И теперь ты рассчитываешь на ее помощь.
— Не только, и Фуфы тоже. — Андрей рассказал, что узнал о моряке из Одессы. — Так что куда она, туда и он. Кстати, Фуфа и проход через рифы знает, и силой не обижен, такой по всему в команде пригодится.
— Уже команду собираешь?
— Командой проще педали крутить. Это до сих пор мы вдвоем, тандемом старались: руль один, ноги четыре, и все в горку да в горку.
Они помолчали.
— Не придут они, — первым нарушил тишину Говард. — Ни вечером, ни ночью, ни под утро. И ничем не помогут. А знаешь, почему? Потому что Эля не знает, что нам угрожает опасность. Ничего не знает: ни о перемене в Родригесе, ни о моей встрече с Марлоу. Она уверена, что завтра нас отправят с острова. А со своим завравшимся Тони она сама разберется, потом, без нас.
— Ах, черт... — выругался Горбунов. — Ладно, тогда так: срываемся затемно, часика в три, и так подгадываем, чтобы рифы проходить, как светать начнет. Годится?
Говард взял еще сигарету, окончательно разрушив узор на подоконнике, и сказал:
— Сойдет.
Через два часа пегий Бонни вкатил в комнату столик с едой. За спиной гнома возвышался Чак с автоматом. Оставив столик, Бонни осклабился и вернулся в коридор, где продолжил обдирать охранника в карты. Их неясный говор уже час как слышался из-за двери. Чак горячился и обвинял карлика в шулерстве, а тот лишь похохатывал и заверял, что ему всего лишь везет. Фантастически везет!
Хрустя галетами и запивая их «спрайтом», Говард сказал:
— Слышал про чау-чау? Это собачки такие. Их корейцы любят. Не только заводить — есть. Этих собак откармливают по науке, чтобы мясо нежнее было. Это я к тому, что нас голодом не морят. Питают.
Горбунов вскрыл банку «колы» и подхватил тему:
— А у нас в России рыба водится — налим. Его, как поймают, начинают о землю колотить, у него от этого печень в размерах увеличивается. Тоже параллель.
— Впечатляет, — хмыкнул Говард, откладывая в сторону два шоколадных батончика. — С собой возьмем. Хотя проголодаться не успеем. Чем бы ни кончилось.
— Что за пессимизм? — Горбунов взял батончик и содрал с него целлулоидную обертку. — Проскочим!
«Мне бы такую уверенность, — подумал Говард. — Или бравирует?»
— Уф, — русский оглядел опустошенный столик. — Поели, теперь можно и поспать.
— И покурить, — добавил Говард.
Горбунов встал, постучал в дверь:
— Эй, на вахте. Все выпито, все съедено, пора и баиньки. Забирайте свою телегу.
Карлик прошмыгнул мимо Андрея, схватил столик за хромированную ручку, развернул и покатил к выходу.
Чак осторожно трогал покрасневший нос.
— А что это у вас с носом случилось? — с невинным видом поинтересовался Андрей.
Охранник и гном играли «на интерес», и поскольку верзила все время проигрывал, то исправно получал колодой по носу.
— Не твое дело!
— Конечно, не мое, — согласился Горбунов. — Нос-то не мой.
Пропустив гнома со столиком, охранник с грохотом захлопнул дверь.
— Зачем дразнил? — сам себя спросил русский. И сам себе ответил: — Сдуру.
Говард приободрился: не он один, русский тоже психует.
Докурив сигарету, он лег на кровать и сказал:
— И чего они тут подслушивающую аппаратуру не поставили? Все бы про нас знали.
— Сами виноваты. — Горбунов стал устраиваться на кушетке. — На будущее будут умнее. Лучшая учеба — на собственных ошибках. Хотя я очень надеюсь, возможности использовать накопленный опыт у них не будет.
«А действительно, — задумался Говард, — что с ними дальше делать, со всей этой бандой? Ну, смоемся мы отсюда, доберемся до другого острова или материка, заявимся к властям, а дальше? Что мы скажем? Про сыворотку и мурен? На смех поднимут. Что на острове Моро оружия на несколько дивизий? Так оружием торговать не запрещено, была бы лицензия. Что были в плену и еле-еле унесли ноги? А это доказать надо, что нас прикончить собирались. Родригес и Марлоу на Библии поклянутся, что хотели нам помочь, а мы бог знает чего вообразили и в бега ударились, должно быть, совсем на плоту рехнулись».
Говард перевернулся на бок. Как же с ними поквитаться? Ничего здравого на ум не приходило. Тогда он приказал себе проснуться в три часа ночи и заснул. И увидел во сне, как они с Андреем катят на велосипеде-тандеме по бескрайней равнине. И скорость такая, что в ушах свистит. Но впереди громоздятся горы, крутить педали становится труднее, начинается подъем...
— Подъем, — объявил Горбунов. — Три часа.
Говард открыл глаза:
— Еще нет трех.
— Уверен?
— Без десяти.
— А мне не спится.
— Тогда чего другим мешаешь?
Говард прислушался. За дверью было тихо. Он на цыпочках прошел в ванную. Пустив воду тонкой струйкой, сполоснул лицо и вернулся в комнату.
— Я готов.
Горбунов кивнул и направился к окну.
— Почему ты первый? — сдавленным шепотом произнес Говард.
— А так просто, — русский занес ногу через подоконник.
И тут за дверью послышались голоса. Говорила женщина — пьяно, развязно, повелительно:
— Видеть хочу!
Эле ответил Бонни — подобострастно, но неуступчиво:
— Капитан запретил.
— А я хочу!
Раздался рык Фуфы:
— Открывай!
Фуфе ответил Чак:
— Ты поосторожней с руками-то.
Звук удара.
Карлик заверещал:
— Ты чего это? Чего?!!
Звуки борьбы. Охранник сдавленно охнул.
Кто-то упал.
Андрей вернул ногу на место — в комнату. Говард кинулся к двери и с разбега ударил ногой ниже ручки.
Дверь распахнулась.