— Как мы их? — Андрей отсоединил магазин «Калашникова» и взвесил его на руке. — Очень вовремя.
Говард проверил и свой боезапас. В рожке его автомата оставалось семь патронов.
Андрей открыл дверь каюты:
— Эля, выходи, все кончилось.
— Не все, — сказал Говард.
Горбунов заозирался, задрав голову.
— Не туда смотришь. — Говард показал на палубу, которую затягивал сизый туман выхлопа. Он открыл люк. Из трюма вырвалось смрадное облако. Говард закашлялся и опустил крышку.
— Надо остановить двигатель, — сказал он и отправился в рубку.
Одно из лобовых стекол рубки было разбито, пол засыпан осколками.
Фуфа повернул к нему искаженное гримасой боли лицо. Он покачнулся и, не подхвати его Говард, упал бы.
Глаза Фуфы закатились. Говард опустил бывшего моряка на пол и только тут заметил, что левая его штанина темна от крови.
Лишившись управления, катер стал поворачивать, и Говард, на секунду оторвавшись от раненого, остановил двигатель. Потом схватил кусок стекла, напрочь забыв о лежащем в кармане спрингнайфе, и стал резать штанину. Надрезав, ухватился двумя руками, дернул и распорол ткань до самого пояса.
Рана была ужасная. Видимо, пуля сначала ударилась обо что-то, центр тяжести ее сместился, и, уже кувыркаясь, она попала в бедро. Кожа висела клочьями, мышцы разошлись, открывая кость. Кровь скупыми толчками продолжала выдавливаться из перерезанных сосудов. Как Фуфа держался на ногах, оставалось лишь гадать.
— О, черт! — Влетевший в рубку Горбунов опустился на колени рядом с напарником.
Говард сорвал с головы Фуфы платок и стал скручивать его в жгут. Совместными усилиями они перетянули ногу Фуфы у паха и остановили кровь.
Говард огляделся, надеясь обнаружить на стене рубки аптечку. Но ничего похожего на ящик с зеленым или красным крестом на дверце он не увидел.
— А с этим что? — спросил Андрей. Он стянул футболку, мгновенно порвал ее на полосы и теперь обматывал импровизированными бинтами бедро Фуфы.
Земекис лежал в луже крови, отвернув голову к переборке.
Говард перевернул рулевого на спину. Лицо Земекиса было изуродовано. Там, где находился его единственный зрячий глаз, сейчас была черная дыра. Пуля вышла около виска, захватив с собой частички мозга.
— Мертв. — Говард подвинул лицевую повязку Земекиса так, чтобы она прикрыла обе глазницы.
Горбунов наложил последний виток и провел по повязке рукой:
— И Фуфа не жилец. Крови много потерял.
Говарда покоробили спокойствие Андрея и безжалостность приговора. Скорее всего, русский был прав, и все же лишний раз лучше не говорить о смерти, не приманивать ее.
— Надо перенести его в каюту, — сказал он.
Говард взял Фуфу под мышки, Андрей поддерживал ноги. Нести было тяжело, идти — неудобно: стеклянное крошево царапало задубевшие подошвы. К тому же лишившийся управления и скорости катер развернуло бортом к волне, и теперь его довольно сильно качало.
Автоматные гильзы перекатывались по палубе. Их становилось все меньше: одна за другой они либо падали за борт, либо проваливались в трюм сквозь дыры в падубе.
— Фуфочка! — закричала девушка, но Андрей рявкнул:
— Не мешай! — и добавил еще что-то по-русски.
Эля дернула головой, точно получила пощечину, и попятилась к выходу из каюты.
Они уложили Фуфу на койку. Говард снова принялся машинально искать взглядом аптечку, хотя и был уверен, что ее здесь нет. Он ведь обшарил каюту в поисках планшета с картами и... Стоп! Он выдвинул ящик небольшого столика у переборки. Стальная коробка, в прошлый раз нисколько его не заинтересовавшая, и теперь лежала на самом виду.
Говард поднял крышку. На поролоновой подстилке мирно покоился рядок ампул. В специальном отделении лежали одноразовые шприцы.
— Что это? — Андрей дышал ему в затылок.
— Ничего не трогай, — бросил Говард и кинулся обратно в рубку.
Он не стал резать леску, стягивающую щиколотку и запястье мертвого Земекиса, а просто оторвал рукав и сдернул его к ладони. Потом вывернул руку так, чтобы видеть локтевой сгиб. Вены были в точках уколов. Большинство отметин были старыми, одна — свежая, налившаяся синевой.
Вернувшись в каюту, Говард сказал Андрею:
— Земекис был наркоманом. Для Фуфы это шанс.
Он вытер испачканные кровью руки о шорты, взял ампулу и стал, щуря глаза, ее рассматривать.
— Promedolum[24], — прочитал он. — Годится! Помоги мне.
Андрей содрал целлулоидную обертку и сковырнул пластиковый колпачок с иглы. Говард отломил головку у ампулы. Втянул в шприц прозрачную жидкость. Надавил на поршень, выгоняя пузырьки воздуха, примерился и ввел иглу чуть выше повязки. Сделав укол, он бросил шприц в угол каюты.
— Не знаю, поможет ли, — сказал он, — но может помочь.
Горбунов протянул еще одну ампулу:
— Для гарантии.
Говард сделал еще один укол. Прошла минута, и дыхание Фуфы, еле уловимое и прерывистое, стало если не громче, то ровнее. Подстегнутый промедолом организм, похоже, одолел болевой шок.
— Надо спешить, — сказал Андрей. — Иначе на катере будет уже два трупа.
Бесстрастие, с которым это было произнесено, опять резануло Говарда, но в чем Горбунов был безусловно прав, так это что надо поторапливаться.
Он поднял люк, зажал ноздри и сунул голову в моторный отсек. Глаза защипало от выхлопных газов, не успевших выветриться сквозь пробоины в палубе и бортах катера. В бортах было три пробоины, сквозь которые в трюм проникала вода. И сквозь трещину она тоже сочилась — тряпка-затычка успела вывалиться.
Дырки, впрочем, Говарда сейчас не очень беспокоили. Что с мотором? — этот вопрос был куда важнее. Однако и он разрешился благополучно и быстро. Одна из пуль аккуратно пробила трубу выпускного коллектора, собственно дизеля даже не коснувшись. Топливные баки, размещавшиеся ближе к носу, тоже остались неповрежденными. Все это означало, что мотор по-прежнему готов к запуску, а тем, что палубу при этом затянет дымом, в сложившихся обстоятельствах можно пренебречь.
Пробоины и трещину Говард заткнул кусками своей футболки, которую выудил из-под дизеля.
— Давай! — крикнул он.
Возвратившийся в рубку Горбунов нажал кнопку стартера, и двигатель послушно застучал, вновь наполняя моторный отсек ядовитым выхлопом.
Закрыв люк, Говард проверил, что с Фуфой. Повязка на ноге держалась хорошо, но в одном месте на ней появилось кровяное пятно.
Говард положил ладонь на лоб Фуфы, и тот неожиданно открыл глаза:
— Ей помоги, — прошептал он и снова потерял сознание.
Эля сидела в рыбацком кресле и выглядела совсем никуда, едва ли не хуже Фуфы. Ее колотило: голова тряслась, тряслись и губы, и ноги. Это была тихая истерика — в смысле, что девушка даже не пыталась что-то сказать. В этом была заслуга Андрея — с его незримой пощечиной и грубым окриком. А стал бы Горбунов церемониться, так сейчас здесь был бы ад кромешный: вопли, сопли... Говард признался себе, что сам он — стал бы. Вот и сейчас он не пошел в рубку, а присел перед девушкой на корточки и сказал, стараясь, чтобы голос его звучал спокойно и уверенно:
— Он будет жить.
Эля смотрела на него и не видела, не понимала, о чем ей говорят. Ей бы тоже не помешал укол промедола, но с этим она обойдется.
— Он будет жить, — повторил Говард. — Успокойтесь. И потерпите.
Из пробоин вокруг сочился синеватый, остро и дурно пахнущий дым. Его сносило за корму, но не сразу, не быстро...
— Пойдемте в рубку.
Девушка встала с послушностью робота.
В метре от двери Говард, однако, отказался от первоначального намерения: вид мертвого Земекиса может окончательно доконать Струганову. Он провел Элю на нос катера и там усадил на палубу.
— Здесь вам будет лучше. Удобнее.
«И нам будет удобнее наблюдать за тобой», — подумал он, оглядываясь. В уцелевшем лобовом стекле рубки белело обрамленное длинными космами лицо Горбунова.
Девушку уже не трясло. Из нее, как из надувного шарика, вдруг словно выпустили воздух. Голова ее откинулась, она закрыла глаза, распустила губы, из уголка рта протянулась тонкая ниточка слюны. Но дыхание, сдобренное парами бренди, было спокойным.