— Что с ней? — спросил Андрей, когда Говард вошел в рубку.
— Реакция. Организм требует.
— А Фуфа?
— Живой.
Говард взглянул на Земекиса. А вот рулевой свое отжил...
— Придется объясняться, — сказал Горбунов чуть погодя и, конечно же, дернул себя за ухо. — Труп на борту.
Он надолго замолчал. Молчал и Говард. Не о чем было говорить, оставалось лишь молиться, что хватит топлива и что Фуфа не умрет до того, как они найдут врача или хотя бы какого-нибудь коновала, мало-мальски разбирающегося в медицине.
Засаднило правую ступню, и Говард, прислонившись к стене рубки, вытащил из пятки осколок стекла. Лужа крови на полу напоминала патоку. Кровь сворачивалась, подергивалась пленкой, чернела.
Через час они были уже совсем близко от острова. Горбунов все чаще посматривал на датчик уровня топлива. Корма катера все заметнее оседала...
Говард несколько раз ходил в каюту проведать Фуфу. Тот оставался без сознания; пульс его еле прощупывался.
Эля находилась в обморочном забытьи, и Говард не стал ее тревожить.
Остров был покрыт густой зеленью, и вскоре они уже могли различить отдельно стоящие деревья. Рифов не было, а берег представлял собой череду укромных бухточек. Андрей мог без труда ввести катер в любую из них. Будь они вдвоем, вероятнее всего, он бы так и поступил, чтобы избежать риска внезапно остаться без горючего и добираться до суши вплавь. Но на борту был тяжелораненый, и это диктовало другую линию поведения.
Горбунов вел катер параллельно берегу, следуя указаниям Говарда, сверявшегося с эхолотом, экран которого покрывали серо-зеленые разводы разной насыщенности. От цифр, обозначающих глубину под килем, у Говарда рябило в глазах, так быстро они менялись. Когда было ясно, что впереди нет ни отмели, ни какой-нибудь подводной гряды, он поднимал голову, всякий раз ожидая увидеть крышу здания среди деревьев или вытащенные из воды на берег лодки.
Мотор предупреждающе чихнул и заработал вновь.
— На парах идем. — Андрей повернул штурвал. Изрядно отяжелевший катер, в утробе которого бултыхалось бог знает сколько воды, неохотно послушался руля и стал забирать к берегу.
— До мыса дотянем?
Впереди путь их пересекал выступающий в море мыс. Он заканчивался песчаной косой с редкими пальмами, прильнувшими к самой земле в угоду господствующим здесь ветрам.
— Не уверен, — пожал плечами Горбунов.
Они дотянули. Андрей провел катер вдоль косы, обогнул ее... и они увидели крутобокий баркас.
Говард выскочил из рубки.
— Эй! — кричал он, надсаживая горло. — Эй!
Баркас удалялся. Два человека на его кормовой банке даже головы не повернули. Очевидно, их напрочь лишили слуха стенания древнего подвесного мотора, бившегося за их спинами.
Эля зашевелилась, но встать не смогла, так и сидела на палубе, широко и некрасиво раздвинув ноги.
Над головой Говарда заревела сирена. Андрей нашел на панели нужный рычажок.
Люди на баркасе обернулись. Один из них приподнялся, приложил ладонь к глазам, защищаясь от солнца.
Сирена смолкла.
— Мы здесь! — Говард призывно махал руками. — Помогите!
Дизель катера поперхнулся и смолк.
Говарду стал слышен простуженный хрип подвесного мотора.
— Что они, оглохли? — Андрей тоже покинул рубку. Лицо его было в копоти, колени и ступни — в засохшей крови.
Вопрос был риторическим, ответа не требовал, поэтому Говард набрал в грудь побольше воздуха, чтобы вновь разразиться надрывным криком, но закашлялся, согнувшись в три погибели. На глаза его навернулись слезы.
Когда в глазах просветлело и он выпрямился, баркас уже поворачивал к ним. Вплотную к катеру, однако, он не приблизился, и было понятно — почему. Окажись Говард на месте людей в баркасе, он бы тоже поостерегся приближаться к осевшему ниже ватерлинии, изрешеченному пулями судну с экипажем из двух заросших диким волосом, перемазанных кровью полуголых мужиков. Добро еще автоматы они с Андреем оставили в рубке.
Призвав из памяти все знакомые испанские слова, Говард криком расписал ситуацию: что они подверглись нападению пиратов; что у них на борту раненый, которому срочно требуется медицинская помощь; что вышел из строя двигатель, и поэтому требуется буксир; что они хорошо заплатят за проявленное к ним милосердие.
Люди в баркасе, очевидно, рыбаки, возвращавшиеся с ночной ловли, сперва настороженные, понемногу успокоились, а потом затараторили наперебой, показывая жемчужно-белые зубы.
— Приготовь трос, — сказал Говард Андрею, не принимавшему участия в разговоре ввиду крайней скудости испаноязычного словарного запаса.
Горбунов прошел на нос, отмотал несколько метров троса и приготовился подать буксирный конец.
Баркас приблизился, один из рыбаков ловко поймал трос и закрепил его на корме рядом с подвесным мотором. Тот захрипел громче прежнего, баркас осторожно выбрал слабину, а когда трос натянулся, неожиданно легко поволок израненный катер за собой.
— Далеко до деревни? — спросил Андрей.
Говард потер руки, почему-то они были потными.
— Они говорят, не больше мили.
— Так где же она?
До деревни и вправду было не больше мили. Просто до поры они ее не видели. По эту сторону мыса деревья подходили почти к самой воде, заслоняя узкий вход в залив, на берегу которого и расположилось рыбацкое селение.
Пока шли к заливу, Говард выкурил сигарету, опустошил бутылку минералки и навестил Фуфу. Тот был жив. И это, если честно и без прикрас, было удивительно, потому что о такой кровопотере медики говорят, что она несовместима с жизнью.
Андрей между тем занимался девушкой. В том, как он говорил, как держал за руку, перебирая пальцы, как заставил выпить воды, во всем этом не было и следа черствости, которую Горбунов демонстрировал ранее. Само участие! И Говард подумал: что это — холодный расчет или что-то вроде естественного отбора, когда всякому слову, жесту отводится свое время и свое место? Если верно последнее, Андрею впору позавидовать. Верить в первое Говарду не хотелось. А потом он вспомнил, как Горбунов говорил, что хорошо бы оставить Элю с Фуфой в стороне от их разборок с Родригесом и Марлоу. И Говард устыдился того, что вообще допустил возможность двух толкований.
Уговоры Андрея возымели действие: девушка расплакалась. Слезы облегчают боль. С ними легче, со слезами.
— Вот и приплыли, — сказал Горбунов, вставая рядом с Говардом.
Баркас и катер миновали горловину залива. Впереди открылась дивная деревенская пастораль. Дома среди деревьев, растянутые на шестах для просушки сети. Женщины, поставив между ног корзины, перебирают свежевыловленную рыбу. Здесь же и мужчины: некоторые с глубокомысленным видом изучают недра подвесных моторов, но большинство безмятежно покуривают, отдыхая от трудов праведных. Рядом со взрослыми копошится ребятня: постарше — в драных штанах или шортах, совсем маленькие — голышом.
От берега к центру залива вытянулись деревянные мостки. К ним прижались бортами с десяток лодок разных размеров и разной степени ветхости.
Завидев баркас, люди на берегу разразились криками и со всех ног кинулись к мосткам. Там они сбились в гомонящую толпу, нетерпеливо ждущую дальнейшего развития событий. Рыбаки с баркаса не стали мучить соплеменников неведением и принялись просвещать собравшихся, не дожидаясь, когда их суденышко пристанет к мосткам. Говорили они, захлебываясь словами, и Говард понимал с пятого на десятое. Но одно уразумел: рыбаки выставляли себя героями, спасшими жертв пиратского разбоя от неминуемой смерти, причем каждый из них во время этого спасения не раз рисковал собственной головой.
Говард не сдержал улыбки, и Андрей это заметил:
— О чем они?
— Врут, — ответил Говард. — Как техасцы. — И пояснил, потому что Горбунов его вряд ли понял: — У тех что ни кобыла, так быстрее молнии, а каждый кукурузный початок — в десять килограммов весом.