Андрей переступил с ноги на ногу, что послужило поводом для капитана поднять «Глок». И с каким же сожалением он опустил его, когда понял, что бунт не состоится!
— Я жду, господа, — произнес Родригес через минуту. — Вам не кажется, что перерыв в нашей дружеской беседе чересчур затянулся?
— Вы напрасно считаете ее дружеской, — сказал Баро.
— Вас что-то не устраивает?
— Многое. Вот вы сидите, а мы стоим. Между друзьями это не принято.
— А вы садитесь! Земля теплая.
Сперва Андрей не понял, зачем Говарду нужно было сесть, потом сообразил: Баро был бледен, колени его чуть заметно дрожали. Очевидно, он опасался, что не справится с подкатывающей дурнотой, пошатнется, упадет и тем выкажет слабость перед двумя самодовольными негодяями.
Баро сел и скрестил по-турецки ноги. Поставил локти на колени, переплел пальцы рук и положил на них подбородок — еще одна точка опоры.
Андрей тоже опустился на землю.
— Джо, — сказал мистер Моро, подливая в стакан наставника и друга из бутылки с яркой этикеткой. — Мне кажется, я не должен более испытывать терпение наших гостей.
— Ты прав, Тони, — сказал Марлоу, поднимая стакан, и бриллиант на его мизинце благодарно сверкнул. — Надо быть милосердным.
— Я постараюсь, Джо. Итак, мистер Горбунов, вам любопытно, что прельстило в моем предложении вашу соотечественницу?
— Наверняка что-нибудь солгали!
— Нет, что вы, я вообще не лгу, когда меня легко в этом уличить. К примеру, я знал, что у Эли нет возможности проверить, ведется ли за ней охота в России, поэтому смело пошел на обман. Разумеется, я и не собирался выяснять, так ли это на самом деле. Хотя допускаю, что там ее не забыли, охотники настороже, и тогда получается, что я сказал правду. Занятно, не правда ли?
— С агрегатами для нефтепромыслов у вас такого оправдания нет, — сказал Андрей и тут же пожалел об этом.
Родригес оторвал от него взгляд.
— Бонни? — с неприкрытой угрозой произнес он.
— Мистер Моро, — зачастил карлик. — Да я ни слова, ни полслова!
— Чак?
Охранник тоже испугался:
— Не я это! Они меня сразу по башке.
— Значит, не вы. — Родригес поиграл бровью в раздумье. — Методом вычитания выходим на часового у пирса. Правда, он клянется, что тоже пикнуть не успел. Капитан, вы разберитесь с ним...
Добрых чувств к часовому-нытику Андрей не питал. Однако он представлял, какой степени жесткости допрос учинит капитан своему подчиненному. Можно было не сомневаться, что в итоге любитель поспать на посту признается даже в том, что именно он подбил Иуду предать Спасителя, согласившись на тридцать сребреников. Поэтому Андрей сказал, оставляя в тайне ночную вылазку Баро:
— Нам пеняете, а сами не шибко сильны в арифметике. О ваших арсеналах нам рассказал Земекис.
— Мой друг напрасно отказывал вам в уме, — голос Марлоу сочился иронией. — Земекис, значит. Поди проверь...
— Как бы то ни было, — подхватил Родригес, — ваше знание... э-э... нюансов нашего бизнеса подтверждает, что мы не напрасно приложили столько усилий для возвращения вас на остров. И правильность нашего решения насчет дальнейшей вашей судьбы.
— Мы и не обольщались, — сказал Говард, поднимая голову. Выглядел Баро уже не на «двойку», а на «троечку», пожалуй, даже с «плюсом». Плохо сидеть всяко лучше, чем хорошо стоять.
— Вы не договорили, — напомнил Андрей мистеру Моро.
— Да, да, мы отвлеклись. Что, в общем-то, объяснимо. Я давно заметил, что вопрос о правде и лжи неизменно становится камнем преткновения в общении между людьми. Вот вы, наверное, убеждены, что и мой рассказ о снадобье против гепатита лишь плод моего нездорового воображения. Ну, признавайтесь!
— Было такое.
— А знаете, почему вы так подумали? Потому что не могли взять в толк, зачем я вам все это показываю и рассказываю, а потом прошу молчать об этом. Но помните ли вы, господа, легенду о шепчущем тростнике? Зная тайну своего повелителя и не в силах справиться с искушением поделиться ею, придворный пришел на берег озера и шепнул прибрежному тростнику, что у царя Мидаса ослиные уши. А тростник разнес эту весть по всему свету. Вот и со мной, каюсь, произошло нечто подобное.
— Надо быть сдержаннее, Тони, — на правах старшего товарища выговорил партнеру Джозеф Марлоу.
— Это больше не повторится, Джо. Но мне так хотелось, чтобы хоть кто-нибудь, помимо обитателей острова, знал, на пороге какого открытия стоит миссис Риггс и что открытие это состоится не без моего участия! Поэтому я и приподнял занавес. Разумеется, я не сказал всего. Например, почему миссис Риггс перебралась из Майами на мой остров. Ну, посудите сами, разве в Соединенных Штатах ей кто-нибудь позволил бы использовать для экспериментов человеческий материал? Нет. В ее распоряжении были бы лишь мыши, крысы, морские свинки, обезьяны, а впереди — тысячи опытов под присмотром государственных органов и под истерический вой защитников животных. У меня же все по-другому: довольно упражняться с мартышками — пора попробовать на человеке!
— Вы преступник, мистер Моро, — сказал Говард.
— Конечно. С позиции законопослушного гражданина, находящегося в плену условностей, я — преступник, враг рода человеческого. Тогда как на самом-то деле я — его благодетель. Появление препарата, над которым работает Анна Риггс, с лихвой искупит любые мои прегрешения.
— Врачи в фашистских концлагерях рассуждали так же.
— Оставьте демагогию! Этих подвижников от науки осуждали все, кому не лень, их предают анафеме, однако все это не мешает их благочестивым коллегам пользоваться полученными наработками. Что до общественности, то она протестует до тех пор, пока не сталкивается с бедой нос к носу. Согласитесь, родители шалопая из Нью-Джерси, провалившегося под лед, будучи либералами, всегда голосующими за кандидата от демократов, не станут интересоваться истоками методики борьбы с гипотермией. Им бы сына спасти! А если им укажут, что истоки эти — в лагере Заксенхаузен, где узников погружали в чаны с колотым льдом, они ужаснутся, но нипочем не откажутся от ее применения. Это ли не верх двуличия, мистер Баро?
— Нет, тут другое. Думаю, они будут до конца своей жизни благодарны ни в чем не повинным людям, принявшим страшную смерть.
Родригес усмехнулся:
— Вы лицемерите, мистер Баро, и вам это удается.
— Я просто хотел сказать, что родители этого мальчугана были бы признательны и врачам, разработавшим эту методику, если бы они, как принято у истинных служителей Гиппократа, опробовали ее на себе. Как Луи Пастер[27]. Возможно, они назвали бы их героями. И я бы с ними в этом согласился.
— А я — нет! Потому что считаю глупым подвергать риску свою жизнь, когда вокруг достаточно охотников предложить для этого собственную. Кстати, о Луи Пастере вы зря сказали. Неудачный пример. Он беззастенчиво крал идеи коллег и выдавал их за свои. Мало того, в погоне за результатом он вводил полуготовые препараты ничего не подозревающим подросткам, и некоторые из них умерли. Даже ассистент Пастера в конце концов не выдержал и ушел от него. Мы с миссис Риггс куда гуманнее, мы никого не принуждаем к участию в экспериментах, люди сами упрашивают нас, потому что мы даем им шанс продлить их существование. Так что и с этой, этической, стороны здесь все безупречно. И в этом принципиальное отличие нашего острова от описанного Гербертом Уэллсом. Там, если помните, доктор Моро из животных пытался сделать людей, причем не испрашивая у них на то разрешения. Что, вообще-то, понятно, на то они и животные, чтобы быть игрушками в руках человека. Кстати сказать, этот роман произвел на меня столь сильное впечатление, что, когда появилась возможность и с согласия Джо, я дал нашему острову новое имя — Моро, а сам стал мистером Моро. Приятно сознавать себя властителем судеб. Может быть, обо мне когда-нибудь тоже напишут книгу. Каждому свое! Анне Риггс — Нобелевская премия, мне — почет и слава филантропа.
«Каждому свое, — повторил про себя Андрей. — Так было начертано над воротами фашистского концлагеря».
— У Эли гепатит? — спросил он.