— Сок мариники, — сообщил он, пододвигая стакан ко мне. — Безалкогольный. Присаживайтесь.
Я не дал себя упрашивать, сел на табурет, взял стакан, и бармен с видом выполненного перед клиентом долга отошел в угол к трейлеру.
Не знаю, что такое мариника, но сок на вкус оказался приемлемым и хорошо снял горечь во рту после водки. Мир вокруг посветлел, я повернулся на табурете и осмотрелся.
У медленно вращавшейся карусели подняла галдеж группка пернатых пришельцев, пестрой окраской перьев, большими головами и мощными загнутыми клювами напоминавших какаду. Двухметровых какаду. О чем они спорили, разобрать было трудно, но в конце концов какадуоиды пришли к какому-то решению. От группки отделился один из них, подошел к служителю у карусели и что-то прокаркал. Служитель остановил карусель и помог пернатому взобраться на деревянное сиденье, противоположное сиденью, на котором, безвольно свесив конечности, продолжал восседать апатичный пришелец.
— Запускать? — спросил служитель.
— Запускай! — махнул рукой какаду-переросток.
— По полной программе? — уточнил служитель.
— По полной! — вразнобой подтвердила группка какадуоидов.
— С выкидоном?
— С выкидо-о-оном! — дружно заорали какадуоиды.
Служитель опустил рубильник.
Вначале карусель крутилась медленно, поскрипывая, затем обороты начали увеличиваться, скрип исчез, сменившись нарастающим гулом. Толпа какадуоидов наблюдала за вращением карусели с неослабевающим вниманием и приоткрытыми клювами.
По мере возрастания скорости сиденья поднимались все выше, пока не начали вращаться горизонтально, как в центрифуге. Вместе со скоростью нарастал гул, повеяло ветерком. Постепенно вращение карусели достигло таких оборотов, что подвесные сиденья превратились в сплошной серебристый круг, гул перерос в турбинный рев, а поднявшийся ветер грозил перейти в ураган. Поток воздуха развевал фалды сюртука у стоявшего возле карусели служителя, он придерживал рукой цилиндр, но с места не уходил.
«И как при такой скорости карусель не разлетится на части?» — недоуменно подумал я. Хотя чему удивляться, если в Бубякино вышитые на занавесках петухи кукарекают и клюют кукурузу? И если бы только петухи вызывали недоумение...
Внезапно громыхнуло так, что содрогнулась земля, рев прекратился, как по мановению волшебной палочки, стих ветер, и только серебристый нимб над осью карусели говорил о том, что два пришельца продолжают вращаться. При такой скорости вращаться должны были уже не пришельцы, а желе из пришельцев, но я в этом сомневался. Сомневались и какадуоиды, продолжая неотрывно взирать на серебристый диск вращающейся карусели, приоткрыв клювы.
— Экран сработал, — пробасил один из красных минотавров за столиком, отхлебнул из кружки нечто, напоминающее пиво, и выдохнул из огромных ноздрей клубы дыма. Нет, не пиво они пили.
Я перевел взгляд на экран-ограду. Ограда как ограда, такими металлическими сетками обтягивают спортивные площадки во дворах. Поверить в то, что ограда экранирует звуковую и ударную волны, у меня никак не получалось. Плохо я что-то сегодня адаптируюсь.
Вращающаяся карусель внезапно засветилась белесым потусторонним светом, от нее отделился рассыпающий искры шар и по полого восходящей прямой траектории устремился к горизонту. Толпа ахнула. Я тоже.
Вначале я подумал, что, пролетев метров сто-двести, светящийся шар рухнет в лес, но он, против всех законов физики, кометой несся по прямой, стремительно набирая скорость, пока не превратился в точку и не растаял в небесах.
— Выкидо-он!!! — радостно возопила толпа какадуобразных.
«Ничего себе, выкидон!» — содрогнулся я. Не по душе мне были экстремальные развлечения пришельцев. Меньше всего хотелось, сев на карусель, в виде желе стартовать неизвестно куда. Впрочем, и без старта оказаться в виде желе мне тоже не импонировало.
Останавливалась карусель гораздо быстрее, чем разгонялась, и без каких-либо звуковых эффектов. Когда сиденья опустились и скорость уменьшилась до такой, что можно было различить одиноко сидящего какадуоида, толпа разочарованно загудела. Наконец карусель остановилась, служитель помог какадуоиду слезть с сиденья, и он конфузливо развел руками-крыльями. Из толпы соплеменников послышались ехидные замечания.
— Нашел против кого пари заключать, — по-лошадиному всхрапнул один из красных минотавров. — У мираклей в галактическую рулетку никому не выиграть.
Трое минотавров сдвинули бокалы, отхлебнули из кружек и пустили дым из ушей. При этом мне показалось, что их темно-красный окрас немного посветлел.
Я отвернулся, отпил из стакана сок мариники и попытался представить, как можно пускать дым из ушей. Ничего у меня не получилось. Сложна анатомия пришельцев...
На соседний табурет уселся кто-то грузный и, ерзая, начал умащиваться поудобнее. Я повернул голову. Рядом пытался устроить на табурете необъятный зад зелено-желтый крокодил. На нем был тесный черный пиджак, застегнутый на одну пуговицу, белая рубашка при галстуке, мятые брюки в черно-белую полоску, громадные штиблеты в резиновых калошах, на голове — крохотная шляпа с перышком, похожая на шляпу Карлы. Из-под фалд пиджака свешивался на землю массивный зеленый хвост. Вылитый Мой Любимый Крокодил из сказок Чуковского, и я непроизвольно оглянулся в поисках Тотоши и Кокоши. Крокодилят нигде не было. И на том спасибо. Да, но к чему бы это мне чуть ли не в каждом пришельце мерещится сказочный персонаж?
— Бармен! — хриплым басом позвал крокодил.
— Я вас слушаю, — отозвался бармен из своего угла, не сходя с места.
— Я бы съел чего-нибудь... — Крокодил покосился на меня, голодно сглотнул слюну и щелкнул частоколом острых зубов. — Или кого-нибудь...
— Кого именно? — поинтересовался бармен, по-прежнему не сходя с места. В меру угодливая улыбка не покидала его лицо. Куда она могла деться, если приклеенная?
— Гм... — Крокодил прочистил горло и снова плотоядно покосился на меня. — Скажем, с одной стороны, я бы съел кролика... Гм... — В его глазах мигнул кровожадный блеск. — А с другой — ягненка...
— Сей момент! Будет исполнено в лучшем виде, — пообещал бармен и скрылся в трейлере-кухне.
Гастрономический заказ крокодила живо напомнил мне телевизионную рекламу кошачьего корма. Я вскинул брови, посмотрел на крокодила и увидел, что кожа на его шее топорщится, как мятая бумага, и надорванным краем залезает на ворот рубашки.
— Что это за животное такое — с длинными ушами и курчавой задницей? — с иронией поинтересовался я.
Крокодил повернул ко мне длинную морду, и в его глазах вновь пыхнул кровавый блеск.
— Вкусное! — устрашающе лязгнул он зубами.
Демонстрация зубов не произвела на меня никакого впечатления.
— У вас маска отклеилась, — сочувственно подсказал я и показал пальцем у себя на шее, где именно.
— Где? — растерялся крокодил. — Тут?
Он ощупал шею массивными лапами и горестно вздохнул.
— Опять не получается у меня с перевоплощением, — расстроился крокодил и принялся толстыми, как сардельки, пальцами сдирать с головы маску. — Вроде бы и литературу почитал, какими вы бываете, и говорю, как в ваших телепередачах, а вы меня сразу раскусили...
«Не то ты читал, не то смотрел», — подумал я, но вслух не сказал. Понтий Пилат в исполнении пришельца был бы не лучше, разве что калош не носил бы и мочалок не глотал.
Пиджак, брюки, штиблеты с резиновыми калошами сами собой сползли на землю, отпал массивный хвост; наконец на землю полетела крокодилья голова, и я увидел, что на табурете рядом со мной сидит сухопарая женщина не первой молодости, в строгом, чуть ли не монашеском, темном платье. На непомерно большой голове, прикрывая гладко зачесанные пепельные волосы, сидела импозантная шляпка с бутафорскими цветочками на полях, но лицо... Крупный нос с горбинкой, маленькие глазки, резко очерченные скулы, острый подбородок... Честное слово, если бы все женщины были такими, я бы навсегда остался девственником. И не только я — род людской прекратил бы существование.