— До третьей не закусываю, — ответил поэт и налил третью. Но пить не стал. Видно, сам вид налитой рюмки уже грел — после двух-то выпитых.
— Значит, обычно-то я трезвенник. Но по сегодняшнему случаю... — Он опять сделал паузу, но — поскольку Арехин опять промолчал. — Я стихотворение написал. Хорошее. Почти поэму. Или даже на самом деле поэму.
— Это бывает, — заметил Арехин.
Поэт несколько опешил.
— Вы, случаем, сами не пишете?
— Стихов я никогда не писал, — ответил Арехин.
— И правильно. Давай, товарищ, на брудершафт!
— Отчего ж нет, товарищ?
Они выпили на брудершафт.
— Слушай, а как тебя зовут? — В том, что сам он известен всему миру, поэт не сомневался.
— Александр Арехин.
— А меня-то знаешь, как звать? — на всякий случай спросил поэт.
— Кто ж не знает Демьяна Бедного, — ответил Арехин.
— Да встречаются... — неопределенно сказал Демьян. — Так, говоришь, стихов не пишешь? Молодец, хвалю. Не писал стихов и не пиши!
— Что так?
— Адски трудное это дело, если таланта нет.
— А если есть?
— Вдвойне адское. Со стороны чего там: сел, двадцать строчек написал — вот и стихотворение. Только порой не то что двадцать — две строки неделю куешь. Зато уж и выйдут — булата прочней. Нам, большевикам, поэзия нужна стальная, острая как сабля, могучая как кувалда. Перековывать мозги — дело не простое.
— Я в этом уверен.
Тут подали и «обычное» Демьяна. Не уху, как можно было предположить, а вареную картошку, соленые огурцы, копченое сало. И, разумеется, графинчик. Пьет он редко... В смысле — только ночью?
— Я человек простой, и еду люблю простую. Вы, я вижу, тоже. — Брудершафт брудершафтом, но поэт — натура тонкая, понимающая, где «ты» неуместно просто из соображений эстетики. — Еда — это всего лишь еда, не следует делать из нее культа.
— Культа, наверное, ни из чего делать не следует.
— Из чего — правильно. А вот из кого — тут надо подумать. Особенно если кто — не личность, а, например, народ. Можно ли, стоит ли, нужно ли делать культ из народа?
— Так ведь и народ — понятие неоднозначное. Одни под народом понимают исключительно крестьян, другие — вообще беднейшие слои общества, третьи — всех без исключения, — ответил Арехин.
— Народ я противопоставляю личности. Где личности нет или она слаба, плывет по течению — то и народ.
— А вот вы, — Арехин тоже понимал условность брудер-шафтов, — вы — безусловно личность. Но вы — народ? Нет?
— «Вышли мы все из народа», знаете такие строки? Очень жестокие. Но правдивые. Вышли. И обратно уже не войдем. В этом и заключается проблема интеллигенции. Вот я — происхождения наиподлейшего, говоря по-старому. По-новому — из беднейшего крестьянства. Но сам уже — не народ. Дай мне землю, коня, плуг, скажи: отныне и навсегда ты землепашец — умру. Удавлюсь. Оторвался так оторвался. Вы-то, я вижу, военспец или что-то близкое к этому.
— Близкое, — подтвердил Арехин. — В уголовном сыске служу.
— Ну вот, с бандитизмом воюете. А я — кавалерист стиха. — Поэт усердно ел и усердно пил. — Днем-то ни крошки во рту не было, — посчитал нужным объяснить свой аппетит поэт. — Только чай. А вот сейчас, как говорили в нашей деревне, Жрун напал. Дедок такой маленький, с лапоток. Из-под лавки зыркнет — и сразу есть захочешь, да так, что спасу нет. Все, что есть в избе, съешь. Здесь, в Кремле, хорошо придумали — ночной буфет. Вот кончится война, построим коммунизм — по всей Москве будут такие ночные буфеты. Не рестораны, как при буржуях, а именно для трудящихся.
— А не в Москве? В вашей деревне?
— Ну, в деревне-то вряд ли. Деревенский — человек самостоятельный, у него и печь в доме, и корова, и всякое другое. Найдет чем закусить. Хотя позже... Не знаю. Увидим. Может, и будет по селу буфетчик разъезжать с судками для работников-полуночников, вот как здесь сейчас. Вы знаете, их здесь пятеро работают. Двое на кухне, готовят, греют, разливают. А трое при буфете.
— Не вижу я троих что-то.
— А они на квартиры носят судки. Мне, правда, не носят, — загрустил вдруг поэт. — Не пиши стихов...
Опьянел он внезапно, вдруг. Словно шел по вешнему льду, шел, шел — да и провалился. Глаза остекленели, язык завязался в узел. Поэт встал и, не прощаясь, зашагал к выходу. Шел он механически, как заводная кукла.
— Дойдет, — сказала женщина, убирая посуду поэта. — Он всегда доходит. Недалеко ему. Не впервой. Кушать хотите?
— Еще нет, благодарю.
Арехин сидел и ждал. Ошибся — так и ошибся, эка невидаль. Что он — маг, в самом деле? Он — сотрудник московского уголовного сыска, и должен руководствоваться логикой. А логика говорит, что если есть десять версий одного события, то минимум девять из них ошибочны. А зачастую и все десять.
Люди приходили, но все не те. Зайдут, быстренько хлопнут рюмку, закусят кто сушкой, кто кусочком сыра, и побегут дальше. К. Арехину не подсаживаются.
Наконец дождался. Не он один.
— Что ж это ты, Кузьма Ефимович, задержался? — спросила женщина у вышедшего в зал из кухни буфетчика.
— Да ведь требуют уважение оказать, — ответил буфетчик. — Пока одно, другое. Спешить нельзя. Уважение — штука тонкая.
Говорили они тихо, чтобы не беспокоить Арехина, но он услышал.
— Уважение — это хорошо. А наваждение — плохо, — сказал Арехин, поднимаясь со стула. — А уж доводить мороками до смерти — вообще преступление. Очень серьезное.
12
Буфетчик отпираться не стал. Подошел к столику Арехина и сказал, глядя в глаза:
— Что ж, Дорошку вы поймали. Дальше что?
— Дальше ничего, Кузьма Ефимович. Мое дело, как вы изволили выразиться, поймать. А определять меру наказания будут другие.
— Любите вы грязную работу на других перекладывать.
— Всякий любит.
— Руки вязать будете или как?
— Или как. Доставлю вас к товарищу Беленькому, да и хватит с меня.
— Ведите, — согласился буфетчик.
— Только после вас, — предложил Арехин.
— Воля ваша.
Буфетчик шел, но шел иначе, чем вечером. Тогда Дорошка был полон силы, энергии, этакая грозовая туча, а сейчас от тучи остались жалкие ошметки. Вышло все, истощилось. И походка смертельно уставшего человека. Так задержание подействовало? Или так ловко притворяется, а потом возьмет да и очарует до смерти?
Нет, не похоже. Да и он сам, Арехин, сейчас тоже другой. В ментальной броне, и смотрит — через перископ.
Ночное небо давило. Облака низкие, ветер сырой, и еще собака воет неподалеку. Совсем как в деревне.
Дорошка остановился.
— Знаете, а вы сами не можете меня того... пристрелить, да и все? При попытке бегства?
— Не могу, — ответил Арехин.
— Ну, конечно... Вам ведь доказательства нужны, что я волхв Дорошка, а не простой буфетчик?
— Лично мне они не очень-то и нужны.
— А кому нужны? Не отвечайте, сам скажу. Ульянову-Ленину.
Арехин промолчал.
— Ну, хорошо, может, оно и к лучшему. Это я так, перенапрягся, вот и хочется кончить все разом. Но можно ведь еще и пожить?
— Это вряд ли.
— Ну, хоть до завтра?
— До завтра — другое дело, — согласился Арехин.
Молча дошли они до особой части. У самых дверей встретились с патрулем — тем самым.
— Что, домой хотите? Сейчас организуем... — сказал старший.
— Нет, не домой. Мне товарища Беленького.
— Зачем?
— Сдать ему человека, пусть сам разбирается. Это дело кремлевское.
Товарищ Беленький, судя по всему, тоже еще не ложился.
— Принимайте, — сказал Арехин. — Вот он, волхв Дорошка, убийца товарища Аберман.
— Вы уверены? Это ж буфетчик, Кузьма Ефимович.
— А вы у него самого спросите.
Беленький посмотрел на буфетчика.
— Око за око, зуб за зуб, — невозмутимо сказал буфетчик. Похоже, силы возвращались к нему, и возвращались быстро.
— Не понял? — Беленький сел на стул. Арехин тоже. Один буфетчик продолжал стоять.
— Фанни Каплан, та, которую вы сожгли, моя сестра.