На углу Бадриддин встретился с Идрисом. Идрис охранял заднюю часть периметра, и его положение было еще хуже — приходилось двигаться вдоль густых деревьев джиды и зарослей шиповника, и если бы кто-то решил напасть на резиденцию Сухроба Джурабекова, то наверняка выбрал бы это место, а значит, Идриса убили бы первым. И автомат у Идриса был старее и хуже, чем автомат Бадриддина. Когда в последний раз тренировались стрелять, у Идриса были большие проблемы — оружие постоянно ломалось, в общем, одна видимость, а не автомат. Так что от желанных поездок в город Екатеринбург Идрис был на целых два шага дальше.
При таких встречах на углах периметра Идрис и Бадриддин давно не смотрели друг другу в глаза. За ночь они встречались полсотни раз и испытывали глубокую взаимную неприязнь. Вот и сейчас, примерно через десять минут после этой встречи, им предстояло новое свидание у противоположного угла — короче, соскучиться не успеешь.
Бадриддину нестерпимо хотелось спать — как всегда в эти предрассветные минуты. На востоке уже обозначилась кромка гор. По своему обыкновению, Бадриддин решил спуститься к арыку, чтобы умыть лицо, — всего-то десять метров от стены. Тихо журчала вода. «Да, — негромко по-русски произнес Бадриддин, сидя на корточках и со сладостной улыбкой глядя на светлеющее небо, — надо себя зарекомендовать».
Эти слова и стали последними в его жизни. И в этом была какая-то особая горечь двадцатидвухлетней судьбы, потому как в желании себя зарекомендовать, конечно же, легко угадывались серьезные планы, — они, словно молодые побеги весеннего персика, веселыми стрелками стремились туда, где в перспективе пока смутно, но все же доступно для зоркого глаза виднелись высотные дома, шумные улицы, обильные застолья и белые женщины. Но эти веселые персиковые линии пресекла, просто грубо перерезала бесшумная пуля — она снесла Бадриддину полголовы и опрокинула его в арык. Эти полголовы и были как раз тем самым местом, где зарождались и цвели мечты.
А вот Идрис, несмотря на все предположения Бадриддина, умер только вторым и таким образом взял у своего заклятого напарника хоть какой-то реванш — прожил дольше на целых полторы минуты. Пуля бросила Идриса к стене дувала еще за тридцать метров до зарослей шиповника и густой джиды, бесполезный автомат лязгнул о массивные камни. Идрис тоже что-то прошептал, что-то менее претенциозное в отличие от Бадриддина, но его последние слова остались неразборчивыми. Да никто и не пытался их услышать. Мимо мелькнула тень, она взлетела на стену, исчезла на той стороне...
Биологические часы внутри Ерохина — механизм, отлаженный за годы тренировок и боев, — отсчитывал время, которое он отпустил себе на проведение операции...
Пятая секунда после того, как со стены дувала спрыгнул во двор, — выстрел: «Додохон, ты не только медленно ходил, ты вообще медленно двигался, медленно соображал — а это вещь непростительная при той службе, которую тебе доверили». Двадцать вторая секунда — выстрел: Идрис только и успел повести в сторону Ерохина своим дремотным с поволокой взглядом. Вот, собственно, и все, что было нужно на этом этапе.
В черном камуфляже, с маской на лице и с винторезом в руках, бесшумно расстреляв беспечных сторожей, Ерохин скользнул в подпол, под спящим домом добрался до того угла, где находилась спальня Джурабекова, — второй этап, — и заложил брикеты пластида, почти на семь килограммов, — минута сорок две секунды. А спустя еще восемь минут Ерохин перевел дух, уже укрывшись у подножья горы, которая так резко и так долго тянулась вверх, что тень от нее до самого полудня целиком укрывала кишлак. Отсюда Ерохин хорошо видел все селение и посреди него — за высокими каменными стенами — особняк, похожий на замок.
Светало. Лениво лаяли собаки, певуче скрипела арба — ослику не спалось. Непонятно, почему его не выпрягли на ночь. В сотне метров слева бурчала, катала камушки небольшая, но резвая горная речка. Ерохин достал радиопередатчик, взглянул на часы, потом на резиденцию Джурабекова: «Умереть во сне — пожалуй, слишком легкий финал для такого подонка...»
Еще секунда — и мощный взрыв сотряс воздух, полыхнул огнем, вывернул потроха резиденции, и они, словно пиво над краями кружки, вспенились пылью и дымом над высокими стенами; эта пена сначала зависла, а потом потекла наружу — по всему периметру, который так не любили охранять Бадриддин с Идрисом. На этом закончился третий этап, а вместе с ним завершилась и вся операция. Осталось только исчезнуть.
Когда первые лучи восходящего солнца заискрились на снежных вершинах, Ерохин уже мчался на спортивном мотоцикле в сорока километрах от кишлака. И, чтобы не попасть на глаза дехканам из соседних селений, он свернул с дороги на малоприметную тропинку и тут же потерялся в темной расщелине.
В сарае было сыро и холодно, стылый октябрь через приоткрытую дверь вытягивал на улицу все тепло. Появляясь из темного угла на сумеречный свет уходящего дня, свинья, большая двухгодовалая чушка, опасливо принюхивалась, хрюкала, моргала и вдруг, испугавшись чего-то, отпрыгивала, снова исчезала в своем полумраке.
Переднее колесо мотоцикла рассекало отяжелевшие, обледеневшие по краям лужи. Закисшая после обильных дождей грунтовка обрела с первыми морозами некоторую твердость. Она тянулась сквозь унылый ландшафт, гнилой перелесок. Тарахтел старенький двигатель. Сгущались сумерки, тревожные и промозглые. Ощущение бесприютности легло на землю вместе с первым снегом, заляпавшим порыжевшие мхи, жухлую траву и палую скукожившуюся листву. Снег еще плохо удерживался на дороге, но сохранялся рыхлыми островками среди кустиков, у деревьев...
Получив должность участкового милиционера в глухом, тупиковом углу Псковской области, капитан Ерохин первым делом отремонтировал мотоцикл с коляской. Вообще-то, этот былинный «Урал», выпущенный в мир в годы социалистического расцвета, ремонту не подлежал. Он давно мучил механиков и водителей, пять лет назад был окончательно списан и с тех пор ржавел на дворе местного РОВД — в ожидании сдачи на металлолом. Казалось удивительным, что он избежал этой печальной участи, при том что в наступившей разрухе она настигла даже исправные линии электропередачи и многое другое, имевшее куда более презентабельный вид, чем мотоцикл.
В первые месяцы, знакомясь со своим участком, Ерохин мотался по нему на «УАЗе», который изредка выделял начальник, а чаще передвигался пешком, на велосипеде или на попутках — утомительно и нерезультативно. Но вот он наткнулся на хорошо сохранившийся остов «Урала», по разным деревням у местных жителей с избытком набрал бэушных деталей, потом еще долго в свободное от службы время возился со всем этим железом и однажды летним утром, пугая всех встречных и поперечных рычаньем и пестрыми боками, прибыл на совещание в отдел.
— Ну что ж, — с ухмылкой сказал ему начальник, майор Липатов, — на одном участке проблема с транспортом отпала сама собой. Да ты, капитан, не переживай — в обозримой перспективе у тебя все равно не было никаких шансов получить другого коня.
Начальник был весельчаком, и с его подачи мотоцикл Ерохина получил кличку «Франкенштейн» — ну, понятное дело, за то, что был собран с миру по гайке и чудом реанимирован. Тут, конечно, Липатов малость напутал, потому как в аутентичной истории Франкенштейном звали не уродливого Голема, а доктора, который его породил. Только до таких тонкостей никому не было дела. Да и называть Франкенштейном самого Ерохина никто бы не осмелился. Он вообще производил впечатление человека, над которым не стоит насмехаться — боязно, и потому редкий смельчак решался обозвать мотоцикл в присутствии хозяина. Однако потихоньку прижилось — немногословному Ерохину было все равно.