Мезальянс даровал Изочке не только своеобразную внешность. Личность также получилась замысловатой. От матушки — столичная ухватистость; от батюшки — способность видеть то, что жителю мегаполиса видеть недосуг. При любом удобном случае Иза упрашивала отвезти ее погостить к отцу. Там-то, в кочевых стойбищах, она и углядела крылатых лисиц, песцов и нерп. А однажды вернулась домой в сопровождении окрыленного олешка с печальными влажными глазами. В литературных кругах заговорили о феноменально талантливой девочке, пишущей мудрые притчи, веяло от которых вьюгой и вечной мерзлотой.
Потом прагматические начала взяли верх. Изольда ударилась в бизнес. Бизнес Изольды был замысловат, как и эклектичная ее душа, — реализация пегасов и пегасиков. Фирму «Пегас и К°» зарегистрировали как сеть арт-кафе. Здесь танцевали, декламировали, представляли и выставлялись. О привлечении целевого покупателя Изольда Яковлевна пеклась неустанно. Дела шли ходко.
Как и во всяком бизнесе, не обходилось и без маленьких хитростей. Порой появлялись VIP-клиенты — по-старому, «реальные пацаны». Требовали пегаса «покруче». От этих шарахались даже клыкастые хряки — пищали, жались к ногам и просились на ручки. Перед неопегашенными «пацанами» приходилось плясать джигу — «Лучшая модель, эксклюзив! А как вам хвостик? Чудесный хвостик, не правда ли?»
«Пацаны» морщили лбы, вглядываясь в пустоту, но признать, что «чудесный хвостик» так и остался для них за гранью, считали ниже своего достоинства. Они одобряли хвостик и платили. Одним словом, забот хватало.
И все же былое не отпускало. Взамен покинувшего ее олешка Изольда приобрела розовощекого поросенка с мелкими острыми зубками. Под его жизнерадостное похрюкиванье на досуге пописывала дамские детективы с элементами триллера.
Жизнь удалась!
Ей-то Федя и представил Феофана. Во-первых, в руках Изольды была сосредоточена база данных заинтересованных в пегасах лиц. Во-вторых, доводилось Елочкину листать подернутые пылью и забвением журналы с юношескими опусами Изольды Яковлевны. В глубине души Федор надеялся, что хищный поросенок будет с позором изгнан.
Феофан на леди-босс смотрел равнодушно. Императрица перед гостем робела. Пара явно не сложилась.
Проводя Пегаса в курящийся свечами и сигаретным дымом зал, Изольда взялась за дело.
— Мужчина за вторым столиком. Сюрреалистические романы. Глубок... В пегасах у него — крысенок. Поначалу средств на большее не хватило, а сейчас и менять не хочет. Стиль, говорит, такой — новаторский. Вот если бы вы...
— Он меня пропьет! — Феофан скривился. — Вижу крысенка его, в бутылке булькает. Следующий.
— Паренек у барной стойки. Только представьте, в пантомиме играет Гамлета!
Феофан склонил голову набок.
— Тупиковый вариант. Почил на лаврах. Да и в мимы подался от головы, не от сердца. Он же у вас половину букв не выговаривает! А сам декламаторам завидует. Нет, не мой расклад.
— Тогда... — Изольда метнула по залу растерянный взгляд. — Наше чудо, Гермиона. Пророчествует посредством картин... Так говорят. Правда, общаться с ней трудновато, сплошные шарады и ребусы.
Пегас недобро ухмыльнулся:
— Кто говорит? Агент, по совместительству папочка?! Вы на ее тонкое тело гляньте!
Изольда с Федей послушно повернули головы в сторону худощавой, погруженной в вечный транс брюнетки. Мгновение — и за столиком на месте культовой художницы сидела девочка лет пяти. Лысая, но почему-то с гигантским бантом на макушке. Она самозабвенно грызла фломастер и сотрясала воздух непрестанным «гы-ы-ы». По подбородку тянулась окрасившаяся в зеленый цвет слюнка.
— Простите, — стушевалась леди-босс. — Я подозревала, но... Кое-кто в ее бреду отыскивал сакральный смысл.
— Ладно, — Феофан махнул хвостом. — Полечу, пожалуй. В другой раз загляну.
Он направился к высокому витражному окну. Ветер с готовностью хорошо вышколенного швейцара распахнул раму.
На пол цветистым фейерверком брызнули осколки. В зале завизжали, повскакивали с мест, поднялась паника. Никто не заметил в оконном проеме зыбкого силуэта крылатого коня с растекшейся по ночной прохладе гривой. Неудивительно, каждый видел только своего пегасика — кривенького, косенького — зато оплаченного кровными.
Федор хотел что-то сказать, обернулся и оторопел — императрица неотрывно смотрела в черноту разбитого окна, где только что рассеялся белесый туман, взбаламученный радужными крыльями. Такой жгучей тоски в этих раскосых северных глазах ему видеть не приходилось.
В «Пегасов» Феофан наведывался частенько. Влетал в гостеприимно распахнутое окно, жадно обводил блестящими очами зал и вылетал прочь.
Изольду лихорадило. Словно ошалевшая от неразделенной любви восьмиклассница, она худела, дрожала и взирала на Феофана красными от бессонницы сухими глазами. Зубастый поросенок впал в немилость. Хозяйка гоняла его остервенелыми пинками и, наконец разорвав контракт с издательством, перестала кормить.
Туго приходилось и Елочкину. В груди стонало и ныло неизлитое Вдохновение, показанное однажды безжалостным Пегасом. Ворочался, бил неокрепшими ножками шедевр. Силился вырваться наружу. Налюбовался в те дни Елочкин на алмазное небо с овчинку — мучительные схватки, выматывающие потуги и... ничего. Только пачки растерзанных в пух и перья листов бумаги да сотни стертых файлов.
Терзался и Пшик. Сунувшись раз к страдальцу с утешениями, он только открыл пасть и тут же получил отповедь:
— Про что напеть хочешь? Про свечу, которая горела на столе? Или новенькое чего притащил — про тапочки в клеточку?! Надоел!
Теперь Пшик лежал на антресолях, свесив вниз хвост. От былой «хризантемы» осталась лишь жалкая метелка. Даже уютного храпа слышно не было. А ведь врал он про блогершу! Так, попугать хотел.
Вселенская тоска охватила всех, кто волей судьбы столкнулся с Феофаном Аргиросовичем.
Впрочем, самому виновнику бед тоже было несладко.
Проснувшись как-то среди ночи от болезненного кульбита нерожденного шедевра, Федя увидел сидящего на подоконнике Феофана. Был тот худ, грива свалялась, алмазный блеск копыт потускнел. Он в упор смотрел на Елочкина.
— Вставай, — велел Пегас. Федя повиновался. Выбравшись из физического тела, заботливо укрыл материального двойника одеялом и уставился на гостя. Он был готов понести любые кары за изведение охраняемых Зевсом Пегасов. — Кормить меня будешь, — неприязненно пояснил Феофан. — Ноги уже не тяну. Перо бери, бумагу. Как на орбиту встанем, валяй.
— Почему я?
— А кто втравил меня в эту канитель?! — зашипел Пегас. Комнатенка покрылась хлопьями морской пены.
Больше вопросов Федя не задавал. Смиренно вскарабкался на исхудавшую спину служителя муз, и они воспарили к спрятавшейся в тучах луне.
Феофан жевал.
— Такие высоты тебе открыл, а ты... — Он подхватил бархатными губами пытавшееся улететь в тонкие миры четверостишье. — Гадость!
Елочкин засмеялся. Мучительное брожение в сознании прекратилось. Превратилось в пульсирующие горячей кровью строки. Федя блаженствовал.
— Не хочешь, не ешь, — подмигнул он.
— Свяжешься с вами, негашеная известь творогом покажется, — проворчал Феофан. — Я тут подумал... — Он окинул Елочкина оценивающим взглядом. — Не взять ли тебя.
— Меня?! — Сердце у Феди резво прыгнуло в глотку, затем рухнуло в пятки и там затихло.
Пегас прошелся по комнате и вдруг бодро пропел:
— «Я его слепила из того, что было». — Поразмыслив, добавил: — А потом мочалкой с мылом руки мыла... Поворо-тись-ка!
Елочкин повиновался. Феофан досадливо покачал мордой.