Промолвил бык, — но до сих пор
На морде шерсть моя густа,
Спина, как в юности, чиста.
Так объясни мне выбор свой.
Ты несмышленыш глупый мой.
Когда-то под твоим ярмом
Во имя сытости земли
Мы плуг тяжелый волокли.
Весь день у неба на виду
Плетьми хозяин Эмкиду[17]
Благословляет нас к труду.
Бык — земледельцу, не спеша:
— Поля благие орошай,
Пусть даже не падут дожди,
Земля для нас зерно родит.
Эгей! Живей
Быка гони,
Святое поле борони
И у Энлиля на виду
Веди святую борозду.
И бог Нинурта, наш пастух,
Поднимет добрым пивом дух[18].
— Эхей! — воскликнул Гильгамеш. — Клянусь всеми демонами, эта песня мне по вкусу. Ты развеял мою печаль, певец. Но не останавливайся, а то вновь рассердишь меня.
Он схватил третий кубок и с жадностью приник к нему. Певец озабоченно посмотрел на стремительно пустеющий кувшин. Облизнув губы, он робко поинтересовался:
— Не желает ли господин отгадать загадку?
— Загадку? — нахмурился Гильгамеш. — Я не люблю загадок. Но если она окажется под стать твоей песне, я награжу тебя. Говори.
Певец поежился, тревожно следя за рабом, наливавшим вождю очередной кубок. Под едва слышное бренчание лютни он проблеял:
Пастушок говорит:
«Ри-ди-ик, ри-ди-ик».
Гребешочком прыг да скок,
Шейкою блеснул — и шмыг,
За хохлушкою бежит...
— Знаю, знаю, — радостно завопил Гильгамеш. — Это петух.
— Верно, господин.
— Во имя Ануннаков, ты отвлек меня от горестных дум! Как зовут тебя, певец?
— Ур-Нин, повелитель.
— Ур-Нин, я дарю тебе медную подставку. Инанна да хранит тебя! Гильгамеш обернулся, шаря вокруг себя рукой, потом хлопнул себя по лбу:
— Ах да! Ведь я же в доме Нанше. Ничего, ты подождешь меня у двери, и мы вместе поедем в Дом неба.
Ур-Нин пал ниц и произнес, не поднимая головы:
— Слава о твоих благодеяниях гремит во всех частях света, господин.
Гильгамеш отпил из кубка и задумчиво промолвил:
— Спой мне еще что-нибудь, Ур-Нин.
Певец подмигнул музыкантам. Вскочив на ноги, он зачеканил, сопровождая каждое свое слово замысловатыми телодвижениями:
Голова как мотыга, а зубы как гребень,
Кости как ель, а хвост — словно стебель,
Плащу Думузи подобен желудок,
А жало как гвоздь — не коснись, будет худо!
В руки возьмешь — его кожа гладка,
Рыбина эта — мечта рыбака.
Ур-Нин остановился, разгоряченно глядя на вождя.
— Ну и что это такое? — недовольно спросил Гильгамеш. — Мотыги, гвозди... Что все это значит?
— Это загадка, повелитель, — испуганно ответил певец.
— Вижу, что загадка, — пробурчал вождь. — Да больно уж мудрена. Глупую загадку ты мне загадал, Ур-Нин. Ничего не понятно.
— Глупую, господин, — покорно согласился певец.
— Вот-вот. Ты за кого меня принимаешь? Я тебе не пьянчуга из харчевни. Слышишь меня?
— Слышу, господин.
— Вот так. И слушай. Ничего я в твоей паршивой загадке не уразумел. Что это: жало, плащ Думузи? Как такое может быть?
— Это скат, господин.
— Что? Какой еще скат? Разве скат такой? — Гильгамеш распалился, лицо его пошло пятнами. — Где у ската гребень, а? Почему молчишь?
— Это только сравнение, господин, — пробормотал певец севшим голосом.
— Что? Ты смеешь мне перечить? Напрасно я подарил тебе подставку. Ведешь себя как скотина. Я тебе доверял, а ты? Отвечай!
— Я могу спеть тебе еще одну песню, повелитель, — торопливо пролепетал Ур-Нин, понурив голову.
— Дались тебе эти песни, — проворчал Гильгамеш. — Ты что же, задобрить меня хочешь?
— Я знаю песню про великий город Урук.
— Про Урук? — повторил вождь. — Про Урук — это хорошо. — Гильгамеш, прищурившись, оглядел комнату. Ему показалось, что она наполнилась легкой дымкой; очертания смазывались, повсюду шныряли какие-то зыбкие тени. Все звуки доносились словно сквозь толстое полотно. Он потер глаза, встряхнул головой. — Давай... про Урук, — медленно выговорил он, с трудом ворочая языком.
Музыканты вновь грянули что-то торжественное. Ур-Нин оглушительно завопил:
О город! Лик твой внушает страх!
Стены ужас сеют в богах!
За ними — гул и воинов кличи,
Улицы — сеть, ловушка для дичи,
Пусть только враг подступиться рискнет,
Он в западню прямиком попадет...
— Да, в западню! — неожиданно рявкнул Гильгамеш, срываясь с места. — В западню, не будь я внук Солнца!
Из опрокинутого светильника полилось дорогое масло. Музыканты замерли. Оцепенев от ужаса, они наблюдали, как вождь обвел всех мутным взором, усмехнулся чему-то, затем смачно плюнул на раскрашенный пол.
— Ну, чего замолчали, отродье гиены?
Потеряв головы от страха, музыканты заиграли что-то лихое и разнузданное. У Гильгамеша взбурлила кровь, ноги сами пошли в пляс.
— Вот так! Оп-ля! Ай да мы, — приговаривал он, по-обезьяньи кривляясь и выделывая несусветные коленца.
Ур-Нин испуганно выбежал из комнаты. Музыканты продолжали отчаянно наяривать плясовую. Откуда ни возьмись, в комнате появились две полуобнаженные акробатки. Похотливо извиваясь, они закружились вокруг Гильгамеша, гибкие, как пантеры, и прекрасные, как лани. Охваченный звериным влечением, вождь сорвал с одной из них короткую юбку, швырнул рабыню на пол. Девушка ахнула, больно ударившись спиной. Гильгамеш потянул с себя одежду, в сладострастном ослеплении навалился на акробатку, обхватил ее тонкое тело и блаженно заурчал. Рядом продолжала изгибаться в танце вторая рабыня; музыканты, вконец обезумев, играли свой бешеный мотив, а Гильгамеш, рыча от возбуждения, возил по полу окаменевшее в судороге тело акробатки и чувствовал, как темная злая сила, захлестнувшая его утром и подвигнувшая расправиться с Лузиной, вновь подчиняет себе его мысли и чувства. Ему хотелось крушить и убивать, хотелось ощутить вкус крови на губах, хотелось, чтобы люди в страхе ползали у его ног, а он играючи разбивал им головы медной булавой.
Девушка перестала шевелиться. Закатив глаза, она лежала под ним бездыханным трупом. Гильгамеш потерял к ней интерес. Он поднялся и плотоядно посмотрел на вторую акробатку. Музыканты оборвали мелодию, побросали свои инструменты и выскочили в коридор. Рабыня остановилась и отступила к стене. Гильгамеш медленно приблизился к ней, словно голодный лев к загнанной косуле. С животным хрипом он прижал акробатку к стене, схватил за край юбки, но вдруг некая сила потянула его обратно, заставив взвыть от бешенства. Он забился в чьих-то неразъемных объятиях, вперив вожделеющий взгляд в вытаращенные глаза рабыни.
— Слуги! Воины! — заорал он исступленно. — Ко мне! Убейте всех в этом доме. Вырежьте им печени, окропите их кровью алтари!..
Ругательства полились из его уст; грязные, непристойные, они извергались, словно поток нечистот из помойного корыта. Ему было горько и унизительно ощущать свою беспомощность. Он, внук Солнца, не может получить желаемого в собственном городе! Кто этот дерзкий, что осмелился бросить ему вызов?
— Богиня готова дать тебе ответ, повелитель, — произнес ему в ухо спокойный голос, обдав его нос запахом недоваренного лука.