Священнослужитель, стоя на коленях, смотрел на вождя дикими глазами.
— Итак, — продолжал Гильгамеш, — если ты чист передо мной, а также перед всем сонмом богов, я награждаю тебя высшей честью — сегодня вечером ты отправишься в обитель Эрешкигаль и самолично засвидетельствуешь ей мое почтение.
Гильгамеш расхохотался во все горло, довольный своей шуткой, и скрылся во дворце. Начальник стражи тупо проводил его взглядом, потом вдруг взвыл и стал рваться из рук воинов:
— Пощади, господин. Лучше повесь меня на этих воротах. Лучше дай мне яду. Прояви милосердие, о блистательный потомок Солнца! За что ты обрекаешь меня на бесславную гибель?
Настроение у Гильгамеша поднялось. Он прошел в зал приемов, приказал принести себе кубок вина. Выпив пьянящий напиток, он тщательно вымыл лицо и руки, велел рабам выставить угощение для военачальников и отправился в святилище предков.
— Как поступить мне, старики? — вопросил Нарахи. — Как быть? Сын мой охвачен страхом. Демон леса отнял у него мужество. Он дрожит, словно заяц, увидевший волка. Дух его сломлен, тело ослабло. Подскажите, старики, как вернуть мне прежнего сына? Дайте совет.
Он стоял посреди своей хижины, опустив руки, а вокруг него вдоль стен сидели старейшины. Они жевали сушеные финики, пили воду из принесенных кубков и сочувственно качали головами. Выслушав Нарахи, они засопели, завздыхали, почесывая лысины, потом один сказал:
— Труден твой вопрос, Нарахи. Дух леса не является почем зря. Чем-то прогневил твой сын обитателей рощи, что они послали ему предостережение. Как выглядел этот демон?
— Он походил на человека, но был волосат и грязен. Тело его источало зловоние, а глаза были подобны горящим угольям. Он бежал по земле словно гиена, но лазал по деревьям как обезьяна.
Старейшина покачал головой и погрузился в раздумья.
— А что говорит колдун? — спросил другой старец.
— Колдун говорит, что проклятия нет. Зловредная сила демона охраняет рощу и не выходит за ее пределы.
Старейшины зашушукались, с явным облегчением восприняв эту новость. Потом один встрепенулся:
— Так нам что же, путь в рощу теперь заказан?
Нарахи выразительно развел руками. Повисло угрюмое молчание.
— Коли есть демон, должно быть и заклятье, — рассудительно произнес первый старец.
— От такого нет заклятья, — хмуро возразил второй. — Ибо сей дух — прислужник злобного Забабы. Это он, алчущий крови, осадил город владычицы Инанны и строит козни нам, ее рабам.
— Доподлинно ли тебе это известно? — вопросил третий.
— Глас богов слышит лишь наш повелитель Гильгамеш. Мне открыт шепот ветра. Я чувствую смердящее дыхание Забабы. Он пришел в нашу землю, чтобы отравить поля и иссушить колодцы. Он насылает хвори на наших детей и уводит от нас зверя. Его рука видна повсюду.
Не по себе стало людям от этих слов. Они зашептали молитвы, забренчали оберегами. Нарахи на всякий случай проверил, плотно ли прикрыта соломенная дверь.
— Выходит, мы бессильны перед демоном? — спросил первый старец.
— От всякого демона есть средство, — ответил второй. — Найдется и от этого. Но за ним нужно отправиться в Урук, в дом нашей матери Инанны.
— О каком же средстве говоришь ты?
— Я говорю о Шамхат.
— Господин, — торжественно произнес Курлиль, склонив голову и приложив ладони к животу. — Я слушал сегодня донесения моих людей. Народ воздает тебе хвалу. Ни стрелы врагов, ни жестокая судьба героя Бирхутурре не подточили рвения жителей Урука. Каждый почитает за счастье умереть за тебя, повелитель. Сегодня на пристани я своими ушами слышал, как...
Гильгамеш знаком остановил его.
— Послушай меня, Курлиль, — тихо проговорил он. — Человек, которого ты поставил охранять ворота в Дом неба, вызвал мой гнев.
Курлиль озабоченно взглянул на вождя и облизал губы.
— В чем провинился он, господин? Скажи, и я сурово покараю его.
— Не стоит. Я уже выбрал для него наказание. Сегодня вечером он отдаст свое тело и свою кровь владычице Эрешкигаль.
Повисло молчание. Санга испуганно скользил взглядом по лицам военачальников, судорожно вытирал пот со лба.
— Знать, проступок его был тяжел, коль ты отдаешь его богине подземного мира, — выдавил он.
— Из-за его нерадивости я слишком долго простоял у ворот.
— Твоя воля, повелитель, — прошептал Курлиль.
Гильгамеш отвернулся от устрашенного санги и посмотрел на командиров.
— Воины! — воскликнул он с деланным воодушевлением. — Мои верные друзья! Мы многое вынесли с вами, многое пережили. Сегодня боги послали нам новую беду — страдания нашего брата Бирхутурре. Но эти испытания не сломили нас. Дух наш по-прежнему крепок, а руки сильны. Победа будет за нами, ибо выбор наш праведен. Этой ночью, в час, когда на небе засияет лик Нанны[23], мы ударим по становищу Акки и разметаем его войско. Так указали мне небесные знамения.
Полный восторга, он обвел глазами военачальников. Но те оставались безмолвны, непроницаемыми взорами смотрели на вождя. Потом слово взял Забарадибунугга:
— Господин, ты хочешь выйти на бой с Аккой?
— Да. Так мне предписывает Инанна. Я подчиняюсь ее воле.
— Но у Акки много воинов. Как нам одолеть их?
— Богиня поможет нам. Она поведет наших воинов. Сегодня днем, когда ладья Уту перевалила зенит, Инанна явилась мне и сказала: «Тьма не ждет беды от тьмы. Нападай ночью, сын воителя Лу-гальбанды. Воины Акки будут спать, окруженные духами мрака, тебе же путь осветит мой отец, лазуритобородый бык[24] Нанна. Но берегись оказаться лицом к лицу с Отрезателем судеб Намтаром[25] и демонами-галлу, что рыщут еженощно по свету, выискивая новые жертвы. Перед боем принеси жертву моей гневливой сестре, госпоже ночи Эрешкигаль, дабы она была милостива к тебе и твоему войску». Так мне сказала Инанна.
Вождь замолчал. Военачальники тоже помалкивали, размышляя над его словами. Затем кто-то пробурчал:
— Мои воины никогда не дрались ночью. Трудно будет поднять их на битву.
Все оживились, закивали, соглашаясь с товарищем.
— Воины Дома Орла тоже не привыкли биться ночью, — заявил Уршуанна. — Днем Уту своими лучами вселяет в них мужество. А ночью, в окружении зловредных духов и привидений, они будут чувствовать себя беспомощными младенцами.
— Так решила Инанна. У нас нет выбора, — упрямо повторил Гильгамеш.
— Богине, конечно, виднее, — неохотно согласился военачальник.
Гильгамеш смерил своих командиров тяжелым взглядом и вздохнул.
— Соберите сегодня воинов на площади. Я буду говорить.
Военачальники поклонились и начали по одному выходить из комнаты.
Акалла стоял на коленях у подножия статуи Гильгамеша. Руки его были связаны за спиной, по щекам текли горькие слезы. Раздавленный стремительным и печальным поворотом своей судьбы, он низко опускал голову и сотрясался в рыданиях. Почему боги оказались так жестоки к нему? Чем он вызвал их недовольство? Разве не приносил он им жертвы, разве не исполнял прилежно обряды? У них не было причин сердиться на него.
Лихорадочно перебирая в памяти события последних дней, служитель тщетно пытался отыскать тот роковой проступок, который навлек на него столь страшную кару. Ничего не всплывало у него в мозгу, кроме каких-то совершеннейших пустяков, недостойных даже мысли о них.
А вокруг бушевал народ. Люди указывали в него пальцами, плевались, швыряли мелкие камешки и разный мусор, но близко не подходили, опасаясь оскверниться тенью предателя. Однажды в толпе промелькнуло серое, помертвевшее лицо санги. Встретившись взглядом с приговоренным, Курлиль тут же отвернулся, сделав вид, что беседует со своим помощником. Отчаяние охватило Акаллу. Он понял, что начальник отрекся от него. «Ведь я выполнял твой приказ!» — хотел он крикнуть санге, но тот уже пропал в людском водовороте, сгинув в скопище злобных рож.
Его привели сюда час назад, бросили к каменным ногам повелителя, дабы весь город лицезрел изменника, передавшегося Кишу. Стеная и карябая лицо ногтями, Акалла клялся жителям Урука в своей невиновности, молил не порочить его честное имя. Сторожившие его воины били служителя по спине, чтобы он замолчал, но Акалла продолжал кричать, пока не охрип. Горожане потешались над ним, улюлюкали, науськивали псов. Прибежавшая на площадь жена служителя, маленькая кругленькая женщина с дорогими серьгами в ушах, бросилась было в объятия мужу, но ее оттащили, опрокинули на землю, разодрали одежду, сорвали украшения. Особенно лютовали купчихи, позарившиеся на драгоценности. Кричали: «Ишь ты, вырядилась, шлюха кишская. Небось не совестно подачки принимать, пока наших мужей убивают на стенах». Воины отбили полузадушенную женщину, отвели ее в сторону, дали выпить воды. Акалла видел, как толпа глумится над его любимой, сорвал голос, осыпая проклятьями жестокосердный народ. «Не приводи детей, — кричал он ей вслед. — Пусть они не видят моего позора». Окровавленная и избитая, женщина, уходя, с трудом волочила подкашивающиеся ноги.