— Замолчи, санга. Ты слишком дерзок. Не забыл ли ты, с кем говоришь? Мои верные слуги быстро обновят твою память.
Но служитель Инанны не унимался. Горе затопило его разум. Сжав кулаки и воздев очи горе, он запричитал в озлоблении:
— Забота о судьбе Дома неба привела меня сюда. Но я вижу, что ошибся. Не богу своему ты служишь, вождь Киша, а собственному властолюбию. Видно, Забаба отвернулся от тебя, коль известие о приготовлениях Гильгамеша ввергло тебя в трепет. Иначе не удирал бы ты от него с такой поспешностью, а заточил оружие и встретил врага на поле брани. Да падет позор на твою голову, о жалкий вождь великого города, и да забудется самое имя твое.
— Хватит! — рявкнул Акка. — Ты достаточно наговорил, чтобы расстаться с жизнью. Но я пощажу тебя, санга, ибо ты принес мне спасительную весть. — Он хлопнул в ладоши и приказал явившимся рабам: — Возьмите этого человека и всыпьте ему двадцать палок. Пусть запомнит, каково дерзить потомку богов.
Рабы уволокли разъяренного Курлиля, а вождь плеснул себе в кубок сикеры, выпил, в ярости отпихнул кувшин ногой и вышел из шатра.
Ворота распахнулись. Высоко подняв над головой дротик, Гильгамеш издал боевой клич и устремил колесницу в самое сердце лагеря Акки. За ним, неистово размахивая топорами, понеслось все войско. Чарующую тишину ночной степи разрушил бешеный многоголосый вопль; земля дрогнула и загудела под ударами тысяч ног. Воины ворвались в становище, растеклись по нему буйным потоком, принялись все крушить и ломать, но вскоре пораженно затихли. Лагерь был пуст. Урукцы с удивлением бродили меж брошенных палаток, догорающих костров и раскиданных повсюду вещей. Бегство кишцев было стремительным и необъяснимым. В спешке они бросали награбленное добро, оставляли коров и овец, избавлялись от колесниц. Можно было подумать, что завоевателей обуял ужас перед неведомой опасностью. Гильгамеш был изумлен и слегка обескуражен таким исходом дела. В недоумении оглядывал он опустевший стан врага, теряясь в догадках: что могло заставить этих бесстрашных воителей в одночасье сорваться с места и уплыть восвояси? В смятенном сознании зародилась мысль: уж не каверза ли это коварного врага? Из темноты к нему приблизился человек. Согбенный и измученный, он походил на невольника. Гильгамеш поначалу не обратил на него внимания, но человек, притронувшись к колеснице, вдруг почтительнейше поздравил его со славной победой. Вождь присмотрелся к нему и вздрогнул от удивления.
— Что заставило тебя явиться сюда, Курлиль? И отчего лицо твое в крови, а спина надломлена, словно под тяжестью неподъемной ноши?
— Это кровь быка, коего я заклал в честь твоей победы, господин. А спину мне согнула хворь, вот уже много лет преследующая твоего верного слугу.
— Тогда иди и лечись, санга. Эта победа не доставляет мне радости.
Молитвенно сложив руки, Курлиль отступил во тьму. Гильгамеш приподнялся в колеснице. Вдохнув сыроватый запах ночи, он проорал:
— Ищите Бирхутурре, воины! Кто найдет его, получит награду.
Воины оживились, забегали по лагерю. Отовсюду зазвучали голоса:
— Цепью, цепью пройтись...
— На столбе он был. Там надобно искать.
— Где этот столб?
— Может, кишцы забрали его?
Вскоре к Гильгамешу подбежал запыхавшийся ратник.
— Мы нашли героя Бирхутурре, господин.
— Где он? — спросил вождь.
— Возле реки, повелитель. Я проведу тебя.
— Стой, — Гильгамеш схватил воина за плечо. — Он жив?
— Да, господин. Но... — воин замялся, — часы его сочтены.
— Веди, — севшим голосом приказал Гильгамеш.
Боец подвел его к пологому берегу Евфрата. Здесь недавно стояли корабли Киша, а сейчас повсюду валялись осколки кувшинов, доски, разный мусор, виднелись многочисленные следы людей и животных, в земле белело рассыпанное зерно. Среди всего этого беспорядка на старой потертой шкуре лежал воин. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять — он обречен, и никакой самый искусный лекарь не поможет ему. Демоны галлу уже окружили его и приплясывали от нетерпения, ожидая, когда душа могучего бойца оставит измученное тело. Слезы брызнули из глаз Гильгамеша, когда он увидел своего верного слугу в столь печальном виде. Следы истязаний обезобразили его лицо, изуродовали грудь и живот. Даже милосердно прикрытые ночным мраком, они были слишком ужасны, чтобы вождь мог унять клокочущую горечь. Упав на колени, он вымолвил сдавленным голосом:
— Прости меня, Бирхутурре, что я послал тебя на верную смерть. Страх обуял меня, ненависть затмила разум. Твои раны — это мои раны. Они терзают мою душу, как терзают твою плоть. Что сделать мне, чтобы облегчить твои страдания?
— Не укоряй себя, господин, — слабым голосом ответил Бирхутурре. — Ты победил Акку и тем отомстил за меня. Утешенным я предстану перед Эрешкигаль. Святилище Инанны уцелело. Теперь прощай. Позволь мне в последний раз насладиться покоем.
Гильгамеш покорно отступил на несколько шагов. Понурив голову, он стоял и смотрел, как Бирхутурре бросает последний взор на небесных овец[27]. Лицо ратника постепенно каменело, глаза превращались в янтарные капли. Наконец он испустил дух. Вождь приказал вырыть для него глубокую яму, положить туда оружие, фаянсовую посуду, несколько корзин ячменя, два кувшина с водой и драгоценную медную подставку. Когда все это было выполнено, рабы опустили в могилу завернутое в циновку тело почившего военачальника. На месте погребения Гильгамеш заколол десять быков и устроил поминальный пир, на который пригласил всех военачальников и старейшин Больших домов, выпущенных по случаю победы из заточения. Каждый воин получил от него по невольнику, а командиры — богатые земельные угодья. Празднества продолжались три дня.
Полутемная прихожая клубилась духотой, источала въевшийся запах потных тел и известковой пыли. Красноватый зигзагообразный узор тускло поблескивал на стенах, в дальних углах виднелись тростниковые корзины, на полу лежали истрепанные циновки. Возле входа скорчилась девочка-служка. Она дремала, прислонившись щекой к рельефному изображению Инанны на стене. Нарахи приблизился к ней, тронул за плечо.
— Я пришел к Шамхат, — сказал он. — Может ли несравненная дочь Звезды Восхода принять меня?
Девчушка хлопнула огромными глазищами, вскочила с тростникового табурета и умчалась в коридор. Нарахи остался ждать. Он побродил по прихожей, выглянул на улицу, покачал головой. В городе ему не нравилось. Слишком пыльно, слишком шумно, слишком много странных людей. Даже на постоялом дворе, где он снял каморку, всюду шныряли какие-то непонятные типы, прятавшие что-то под одеждой и вполголоса разговаривавшие с хозяином. Оставлять там онагров было, пожалуй, небезопасно. Нарахи хотел побыстрее уладить все дела и с первой зарей вернуться домой.
К нему вышла женщина, очень красивая, в туго перетянутой льняной тунике и кожаных сандалиях. Молочная чистота ее лица, густо натертого белилами, подчеркивалась мерцающей чернотой выкрашенных углем зубов. Изящно подведенные глаза переливались сине-фиолетовым светом. В ушах покачивались тяжелые золотые серьги с самоцветами, короткие черные волосы, уложенные в пышное каре, переплетались желтыми, красными и голубыми ленточками. Каждое ее движение сопровождалось легким перезвоном многочисленных браслетов на запястьях и лодыжках, на выступающей груди покоилось изумительное жемчужное ожерелье. Тело ее распространяло чудный запах, ударявший в голову и заставлявший сердце биться гулко и призывно. Ошарашенный красотой вошедшей, Нарахи стоял, не в силах вымолвить ни слова. Видя его растерянность, женщина улыбнулась, сказала:
— Мир тебе, гость святилища Инанны! Ты звал Шамхат?
— Да, прекраснейшая из смертных, — ответил Нарахи. — Я звал тебя.
— О нет, я не Шамхат. Мое имя — Геме-Тирари. Как и Шамхат, я посвятила душу и тело нашей владычице Инанне. Могу ли я заменить тебе предмет твоих желаний?
— Увы, — ответил селянин, чуть поколебавшись. — Мне нужна только Шамхат.