— Но ты не можешь идти к людям раздетым, — возразила Шамхат. — Ты более не зверь. Тебе нужна одежда.
Она сняла с себя верхнюю тунику и перепоясала его чресла. Затем взяла его за руку и повела в деревню. Селяне встретили их враждебно. Женщины и дети попрятались по хижинам, мужчины вышли навстречу с топорами и кольями.
— Я сделала то, о чем вы просили меня, — сказала Шамхат. — Но отчего в ваших глазах нет радости? Отчего вы столь озлоблены?
— Этот демон воровал наш скот и уводил добычу, — ответили ей. — Мы хотим воздать ему по заслугам.
— Нет! — прокричала красавица, закрывая Энкиду своим телом. — Инанна покарает вас за злодеяние. Что обещали вы мне? «Трех волов и десять мешков ячменя отдадим мы богине, если совершит она чудо и сделает из зверя человека», — говорили вы. Но почему теперь, когда владычица Урука явила свою мощь, вы забыли о своих словах?
— Мы помним о них, прекрасная Шамхат, — ответил Нарахи. — Награда не минует богиню. Но демона, что оказался в наших руках, мы осудим, как велят нам души предков.
Энкиду упал на колени и завопил, обливаясь слезами:
— Судите меня за добычу, коей я лишал вас, но не судите за воровство! Всех богов призываю в свидетели: рука моя не касалась ни ваших волов, ни ваших коз, ни ваших овец. Лес давал мне пропитание и кров.
Люди застыли, изумленные его голосом. Затем Нарахи хладнокровно промолвил:
— Если ты говоришь правду, лесной дух, мы примем тебя. Но если ты лжешь, пусть обрушится на тебя весь гнев Уту, господина правосудия.
— К Уту и всему сонму богов взываю, пусть подтвердят мою правоту, — убежденно сказал Энкиду. — Вы были ненавистны мне, но теперь суть моя изменилась. Шамхат, красивейшая из смертных, преобразила мою душу. Отныне я — один из вас. Ваши печали — мои печали, ваши радости — мои радости. В вашей воле прогнать меня с позором или принять как равного. Много зла причинил я вам. Демоны обуревали меня, я был высокомерен и жесток. Разум мой был помрачен. Не знал я, что благо, а что — зло. Во имя Нинмах, создательницы людей, молю вас — будьте великодушны, не карайте строго того, кто был лишь слепым орудием в руках высших сил. Любой работой готов я возместить убыток, нанесенный вам.
Мужчины сбились в круг, стали совещаться. Потом Нарахи сказал:
— Мы примем тебя, человек из леса. Но прежде ты должен пройти испытание.
— Все, что прикажете вы мне, исполню я с охотой! — воскликнул Энкиду.
— Отныне ты, который раньше оставлял нас без пищи, будешь охранять по ночам наши стада. Согласен ли ты делать это, лесной человек?
— Согласен. Только не называйте меня лесным человеком. Отныне я — Энкиду. Таково мое имя.
— Хорошо, Энкиду. Мы усвоим это. И да постигнет божья кара всякого, кто возьмется попрекать тебя прошлым.
Люди отвели его в полуразвалившуюся хижину на окраине деревни, отмыли тело от въевшейся грязи, остригли длинные лохмы. Когда обновленного и одетого Энкиду вновь вывели на всеобщее обозрение, по толпе пронесся вздох изумления.
— Вождь, — потрясенно вымолвила Шамхат, не смея верить своим глазам.
Действительно, ухоженный и приведенный в порядок, Энкиду оказался поразительно похож на повелителя Урука. Те же густые брови, те же глубоко посаженные глаза, те же немного оттопыренные уши. Даже нос, крупный и мясистый, с большими ноздрями, выглядел в точности так же, как у Гильгамеша. Казалось, небесный гончар вылепил их по одной форме. Все внимательно разглядывали Энкиду, теряясь в догадках: подлинно ли Гильгамеш таков, как этот гость из леса, или сходство это обманчиво.
— Ростом пониже, — говорил один.
— И покряжистей слегка, — добавлял другой.
— Вождь повыше будет, — соглашались остальные. — И телом потоньше.
Энкиду улыбался, не подозревая о причине всеобщего замешательства. Нарахи спросил его:
— Знаешь ли ты нашего господина, солнцеликого Гильгамеша?
— Нет, я не знаю его, — ответил Энкиду.
— Слышал ли ты о нем?
— Не слышал.
— Все это — происки Забабы, — прошипел кто-то. — Изгоним демона, пока он не навлек на нас месть Инанны.
— Верно, прогоним его... — послышались крики из толпы.
Люди начали осторожно смыкаться вокруг Энкиду, лица их потемнели.
— Стойте, не торопитесь! — воззвала к ним Шамхат, молитвенно сложив руки. — Быть может, это знак, ниспосланный нам Инанной. Отвергнув его, мы навлечем на себя неисчислимые бедствия. Одумайтесь!
Люди остановились. Неприязнь их сменилась тревогой.
— Хорошо, — заявил Нарахи. — Мы оставим в силе наше прежнее решение. Но пусть он не приближается к нашим женам и детям, пусть живет на отшибе, пока мы не позволим ему поселиться среди нас. Все ли согласны со мной?
Никто не возражал.
Так Энкиду остался в деревне. Добрая Шамхат научила его есть и пить, как принято у людей, носить одежду, мыться и следить за собой. Она рассказала ему о богах и героях, о мире, в котором он жил, об Уруке и стране черноголовых. От нее Энкиду узнал о Гильгамеше и своем поразительном сходстве с владыкой города Инанны. Открытие это не вызвало у него интереса. И Урук и Гильгамеш оставались для него отвлеченными образами, существующими где-то за гранью действительности. Гораздо больше занимали его повседневные вопросы: как построить дом? как вырастить ячмень? как слепить посуду? Шамхат не могла утолить его любопытство, ибо провела всю жизнь в храме и не знала этого. Селяне же избегали его, поэтому Энкиду приходилось постигать все самому. Вскоре Шамхат уехала, и он остался совсем один. Ночью он сторожил стада от волков и львов, днем отсыпался в хижине. Еду каждый вечер приносили ему на порог. Мылся он в близлежащем пруду, там же обычно коротал время, свободное от работы и сна. Так и жил он — одинокий, застрявший на распутье между миром зверей и миром людей.
Существование его в первое время было совершенно беззаботным. Хищники нечасто навещали эти места, а если и появлялись, то сразу бросались наутек, стоило Энкиду подняться и издать грозный рык. Особенно пугал их вид огня, который новоявленный пастух наловчился высекать с помощью двух камней. Если к выгону подкрадывался лев, Энкиду распознавал его за двести шагов — по тихому шелесту кустов, по затаенному дыханию, по отчаянному писку мышей, разбегающихся в разные стороны от тяжелых лап хищника. Подпустив льва поближе, страж овец вскакивал и с яростным воплем бросался на хищника. Оглушительно вереща и размахивая горящим факелом, Энкиду настолько обескураживал хищника, что тот немедленно обращался в бегство. Ни одно животное не могло выдержать такого напора. Так было до тех пор, пока выгон не посетили волки.
Десять хищников, десять ловких, быстрых, беспощадных убийц явились глухой ночью, чтобы поживиться свежим мясом и разорвать глотку любому, кто осмелится помешать им. Энкиду загодя обнаружил их присутствие, но поначалу не мог понять, откуда грядет опасность. Шуршание травы и угрожающее сопение раздавались одновременно со всех сторон, как будто звери нарочно выдавали себя, желая напугать стража своим количеством. Таков был их обычный прием на охоте. Энкиду были знакомы эти повадки. Чтобы не дать волкам окружить себя, он принялся расставлять вокруг стада горящие факелы. Но провести хищников не удалось. Они атаковали раньше, чем он вбил последний факел. Один из зверей прыгнул ему на спину. Энкиду легко стряхнул его, но тут же из тьмы возникли два его товарища. «Эге, — подумал Энкиду. — Надо бежать за дубиной». Пару недель назад он вытесал огромную дубину из сука кряжистого платана, что рос возле хижины. До сих пор ему не приходилось пускать ее в дело, но теперь без оружия было не обойтись. Дубина лежала на пригорке, шагах в пятидесяти от него, — там он обычно коротал время, любуясь на звезды. Добежать до пригорка было несложно, но волки уже приближались к нему, сверкая злобными глазами. Энкиду выдернул факел и принялся махать им, устрашая зверей. Отогнав их на безопасное расстояние, он воткнул факел обратно и припустил во весь дух к пригорку. Краем глаза он заметил еще нескольких хищников, осторожно пробиравшихся к загону через ячменное поле. Мгновенно оценив обстановку, Энкиду издал отчаянный крик. Спящее стадо проснулось. Тревожно заревели ослы, заметались блеющие овцы, замычали, сбиваясь в круг, быки. Волки на какой-то миг смутились, приостановили свой бег, но быстро пришли в себя и бросились в открытый бой. Это было на руку Энкиду — теперь все хищники были у него перед глазами. Достигнув пригорка, он подобрал дубину и с боевым кличем ринулся обратно. У него не вызывало сомнения, что волки будут атаковать скученно, выбирая места подальше от расставленных факелов. Ни один самый бесстрашный зверь не отважится нападать со стороны огня. Однако и это пространство было слишком велико, чтобы защищать его в одиночку. К тому же хищники оказались сообразительными. Пока часть из них отвлекала Энкиду, остальные безнаказанно свирепствовали в загоне. Энкиду оглушил одного зверя дубиной, другого сбил кулаком, больно оцарапав пальцы о его клыки. Тут же в спину ему вцепился третий волк. Энкиду рухнул на землю и принялся кататься по траве, стараясь подмять хищника под себя. Скоро хватка зверя ослабла, он затих. Однако в этот момент пришел в себя его товарищ. Он набросился на стража и принялся рвать его одежду, стремясь добраться до груди и живота. Подоспевший к месту схватки четвертый зверь вонзился клыками в ногу Энкиду. Страж вскрикнул, со всего размаха ударил того пяткой по голове. Волк, заскулив, отлетел в сторону. Энкиду свернул шею второму волку, с трудом поднялся на ноги и обозрел место битвы. Два хищника лежали без сознания. Третий стремительно улепетывал. Еще один зверь медленно отползал в сторону, приволакивая заднюю лапу. Энкиду хотел добить его, но, кинув взгляд на загон, онемел от ужаса. Вокруг сбившихся в кольцо быков кружили три волка, ища брешь в их защите, а еще двое кидались на обезумевших от страха овец, валили их на землю и прокусывали мохнатые шеи. С десяток коз и баранов уже лежало на земле, не подавая признаков жизни, а опьяненные кровью хищники продолжали собирать свою страшную жатву, беснуясь, словно выводок щенков в растревоженном курятнике. Подобрав дубину, Энкиду торопливо захромал на выручку погибающему стаду. Внезапно на его пути вырос еще один волк. Вздыбив загривок и оскалив зубы, он присел для прыжка. Энкиду поднял дубину, готовясь отразить удар, но в этот момент кто-то прыгнул ему на спину. По всей видимости, это был тот хищник, что поранил ему ногу. Энкиду упал. К счастью, падение его было столь стремительным, что зверь не успел разжать когти и оказался раздавлен могучим телом. Его товарищ воспользовался случаем, чтобы прижать Энкиду к траве. Челюсти хищника лязгнули где-то возле его горла. В последний миг, действуя скорее инстинктивно, Энкиду успел схватить его за глотку и тем отвести угрозу. Но борьба на этом не завершилась. Волк упрямо тянулся к горлу Энкиду. Зеленоватые алчущие глаза его нависали над лицом человека, с обнаженных клыков капала слюна. Энкиду чувствовал, что слабеет. Раненая нога обильно кровоточила, иссеченное тело горело как в огне. Ему показалось, что зверь ухмыляется. «Предатель, — говорили его глаза. — Ты получишь свое». — «Я не зверь, — мысленно возражал ему Энкиду. — Мое место здесь». — «Ты — дитя леса. Ты был одним из нас. Мы шли за тобой. А ты променял нас на этих тварей». — «Я — плоть от плоти их», — беззвучно кричал Энкиду. «Это ненадолго», — усмехался волк. Страх охватил Энкиду. Он понял, что нападение волчьей стаи — это месть духов леса. Бороться бесполезно — все уже предрешено. Силы стремительно покидали его. Морда зверя была все ближе и ближе. Он ощутил его нечистое дыхание. «Запах смерти», — обреченно думал страж.