— Но быть вождем — это не только сражаться на стенах. Кто, кроме тебя, расчистит каналы, кто выроет колодцы, кто обустроит пристань и возведет новый храм?
— Я знаю это, матушка, но все это не то...
— Ты хочешь стать знаменитым? — вдруг вопросил Энкиду, искоса поглядывая на Гильгамеша.
Вождь удивленно посмотрел на него. Никому не позволено встревать в разговор повелителя с его матерью. И уж верхом неучтивости было обращение к владыке Урука как к равному. За эти проступки дерзкий мог поплатиться жизнью. Но лесного человека извиняло то, что он прибыл из деревни, где не имеют представления о манерах.
— Да, — неохотно бросил Гильгамеш. — В этом моя мечта.
— Я подскажу тебе способ.
— Ты? — удивился вождь.
— Да.
Гильгамеш с кривой улыбкой посмотрел на него.
— Ну что ж, открой мне свой способ. Быть может, он вернет мне вкус к жизни.
— Далеко-далеко на западе есть кедровая гора, где живет страшное чудовище Хувава. Всех, кто приближается к ней, пронизывает неодолимый ужас, прогоняющий их прочь. Люди и звери обходят эту гору стороной и трепещут, когда слышат вой Хувавы. Не было доныне героя, отважившегося взойти на гору. Тот, кому удастся сделать это и поразить чудовище своей секирой, наделен будет славой и почетом во веки веков. Но если смельчак погибнет, он обречет на смерть весь свой род и землю, в которой был рожден.
— Я знаю эту легенду, — снисходительно отозвался Гильгамеш. — Истины в ней не больше, чем в сплетнях торговок.
— Это не легенда. Когда я жил в лесу, перелетные лебеди рассказывали, что видели эту гору собственными глазами и слышали вой Хувавы. Этот звук настолько перепугал их, что они немедля свернули с пути, хотя летели высоко над землей.
— Выходит, ты понимаешь язык зверей? — воскликнул Гильгамеш.
— Понимаю. И берусь провести тебя к этой горе, если печень твоя пламенеет к подвигу.
Вождь повернулся к матери.
— Посоветуй, матушка, как мне быть? Стоит ли мне довериться пришельцу из леса или надо сперва довести до конца то, что я начал?
— Тебе решать, сын мой. Есть разные способы остаться в памяти потомков. Кто-то поражает чудовищ, кто-то возводит новые храмы. Я не могу дать тебе совет. Выбирай сам, что тебе ближе.
Гильгамеш опасливо посмотрел на Энкиду, в волнении заходил по комнате, потирая кулаки. Потом резко остановился, покачался на ступнях.
— Если я возведу стену, — медленно проговорил он, — жители Урука будут славить меня как благодетеля. А если уничтожу Хуваву, вся страна черноголовых преклонится предо мною. — Он повернулся к Энкиду: — Веди меня, лесной человек. Я верю, тебя послали боги, дабы я выбрал эту стезю. Победа наша предрешена, и слава о нас будет греметь, покуда растут травы и солнце всходит на небосклоне. — Заметив, что мать горестно качает головой, он обернулся и спросил ее с радостным недоумением: — Разве ты не рада моему выбору?
— Не мне судить, какой выбор лучше. Бессмертные боги определяют наши судьбы, взвешивая их на мировых весах. Но почто они наделили тебя столь беспокойным нравом?
— Ах, матушка! — весело воскликнул Гильгамеш. — В этом счастье мое. Разве лучше бы было, если б твой сын вырос трусливой мышью?
Нинсун устало улыбнулась, безнадежно махнув рукой. Гильгамеш похлопал Энкиду по спине и вышел с ним из покоев матери.
Часть третья. Путь в вечность
Глава первая. Путешествие к кедровой горе
Они отплыли на другой день. Купец из Мари за сто сиклей[40] серебра согласился доставить их в свой город. Гильгамеш скрыл от него свое настоящее имя, чтобы хитрый делец не заломил чрезмерную цену. К счастью, среди людей торговца не нашлось никого, кто знал бы урукского вождя в лицо, поэтому Гильгамеш мог со спокойной душой отправляться в путь, не опасаясь, что возле Киша ушлый пройдоха продаст его людям Акки.
Покидая Урук, он поручил Курлилю и Забарадибунугге достроить стену. На прощание мать благословила обоих искателей приключений, дав каждому по оберегу. «Заботьтесь друг о друге, — поучала она их. — Не бросайте в беде. Вы теперь как две части единого целого. Если один будет страдать от ран и болезней, то и другому жизнь станет не мила». Вооруженные этим наставлением, они поздним вечером, под покровом темноты, покинули Дом неба.
Пятнадцать дней плыли до Ниппура. Погода стояла жаркая, с окрестных степей дул горячий ветер, принося тучи пыли и песка. По обе стороны реки тянулась бесконечная серая равнина, изредка нарушаемая чахлыми зарослями полыни и шалфея. По голой спекшейся земле бегали суслики, бродили дикие ослы, лениво переворачивались кустистые шары перекати-поля. Белыми пятнами блестели солонцы. Иногда попадались рощи финиковых пальм и тополей, окруженные ковыльными лугами. Берега покрывала осока, летали стрекозы и бабочки, в стеблях слышался плеск воды и глухое рычание. Сурова и бесприютна была земля эдена[41], обитель великого народа черноголовых.
Несколько раз налетал шквал, поднимал большие волны, заставляя торговца приставать к берегу и пережидать стихию. Однажды ночью разразилась гроза. Сверкала молния, хлестал беспощадный ливень, размокшая земля кусками сползала в реку. Ближе к утру гроза утихла, но установился такой холод, что все стучали зубами, не в силах согреться. Затем выглянуло солнце, и берега задымились испариной.
Без остановки миновав Шуруппак и Исин, они сделали краткую остановку в Ниппуре. Купец должен был встретиться здесь с торговым посредником, который вел его дела с храмом Энлиля. Гильгамеш воспользовался случаем, чтобы показать Энкиду город.
Столица страны черноголовых произвела на бывшего хозяина леса ошеломляющее впечатление. Даже блистательный Урук померк рядом с великолепием Энлиля. Особенно восхитителен был храм — огромный, вознесенный на невероятную высоту, дышащий мощью и мрачным величием. Жители Ниппура называли его Горным домом — парящий в поднебесье, он и в самом деле казался выстроенным на горе. Словно зачарованный, Энкиду смотрел на него, размышляя про себя, насколько же грозен и могуч должен быть бог, если святилище его столь изумительно.
Внутри храма шло богослужение. Вышагивали степенные служители в раззолоченных одеждах, бряцали двулезвийными топорами главы Больших домов, били поклоны старосты кварталов и богатейшие лица города. Слаженно бухали кимвалы, неистово заливались дудки, раскатисто гремели литавры. Хор из нескольких десятков голосов торжественно возносил хвалу божественному покровителю Ниппура:
О Энлиль, судеб вершитель,
Всех земель распорядитель,
Бог, чье слово непреклонно,
Чьим указам все покорны,
Оком ты скользишь по свету,
Наблюдаешь всю планету,
Твой престол высок и ясен,
Твой закон чист и прекрасен,
Боги пред тобой смиренны,
О владыка несравненный!
Уши Энкиду заныли от непривычного шума, в глазах зарябило от самоцветов, покрывавших убранство храма и одежды людей. Гильгамеш поспешил вывести его из святилища, чтобы зверочеловек не упал в обморок.
Улицы Ниппура были не менее впечатляющи. Ровные, с плавными изгибами, они кольцами расходились от центра, нанизанные на несколько поперечных кварталов, которые брали свое начало за городскими сценами и упирались прямо в подножие Горного дома. По кварталам ездили колесницы, развозя важных сановников и купцов. Их сопровождали воины на ослах, нещадно хлеставшие плетьми зазевавшихся прохожих. Вдоль домов росли абрикосы и мандарины, в кронах деревьев пели птицы, у стен, развалясь в прохладной тени, резались в кости старики. В некоторых местах на обочинах улиц стояли истощенные люди с горящими глазами и громко, нараспев читали стихи. Некоторые из них взбирались на невысокие, тщательно обтесанные камни, чтобы окружающие могли лучше видеть их. Перед ними бегали полуголые дети с корзинами, приставали к каждому встречному, выпрашивая горсть зерна или серебряный сикль. Энкиду остановился возле одного из таких декламаторов, прислушался.