В вышине его престол,
Изобилен божий стол,
На горе Экур священной,
В месте чистом и нетленном.
Храм Энлиля — твердь небес,
Столь незыблем он и вечен.
А обряд — зеленый лес,
Бесконечен, безупречен.
Словно бездны первозданной
Скрыты с глаз его законы,
Как святынь тайник желанный,
Божья суть — зенит бездонный.
Его речи — то молитвы,
Слово бога — заклинанье,
Ритуал превыше битвы,
Когда бог глаголет с нами.
Со стола его стекают
Молоко, вода и жир,
Все утробы наполняют,
Веселится земной мир.
Энкиду так понравились эти стихи, что он в восторге захлопал в ладоши и принялся шарить по своей одежде, ища, чем бы отблагодарить ниппурского златоуста. Но увы, при нем было только оружие и пара амулетов. С досады он вытащил из чехла медный нож и положил его в корзину.
— Зачем ты сделал это? — спросил Гильгамеш, пораженный его щедростью.
— Этот человек заслужил награду своим искусством, — ответил Энкиду.
— Если тратиться на каждого горлопана, мы можем остаться без оружия, — проворчал вождь, с презрением глядя на оборванного стихотворца.
Они пошли дальше и наткнулись на веселое празднество. Над улицей был протянут длинный полог, стояли столы со свежей водой и сикерой, играли музыканты, плясали бойкие парни с раскрасневшимися девушками. Вокруг сновали ватаги ребятишек, ходили разморенные стражники, неспешно прогуливались богачи с разодетыми в пух и прах женами. Не смолкал громкий смех, звучала разудалая песня.
Идя по улице, Гильгамеш и Энкиду замечали следы разрушений, оставленные армиями Ура и Киша. Хотя следы эти были немногочисленны, на фоне всеобщего благоденствия они особенно бросались в глаза. Опытный взгляд Гильгамеша выхватывал глубокие рубцы на стенах домов, копоть от пожарищ, искромсанные деревья и втоптанный в землю кустарник. Лучше, чем самый достоверный свидетель, приметы эти говорили ему об ожесточении боя. Читая по ним, Гильгамеш заключил, что воины Месанепадды не смогли прорваться в город через ворота и поэтому направили главный удар на пристань. Высадившись с кораблей, они принялись теснить ратников Акки к центру, загоняя их в Горный дом. Скорее всего, на улицах действовали наиболее боеспособные отряды Ура, составленные из лучников, пращников и щитоносцев, в то время как сутии отвлекали главные силы, штурмуя стены. Обложив со всех сторон незащищенное укреплениями святилище Энлиля, захватчики принудили воинов Киша к сдаче, угрожая в противном случае поголовной резней. По всей видимости, храмовые служители находились в сговоре с урским вождем, иначе Месанепадда никогда бы не пошел на такое святотатство.
Созерцая свидетельства упадка Киша, Гильгамеш скрипел зубами от досады. Лишь сейчас он вполне осознал, насколько был близок к торжеству над Аккой. Если бы после отражения атаки он направился к Ниппуру, а не стал тратить время и силы на возведение неприступной крепости, то сейчас по улицам великого города ходили бы его воины, а в святилище Энлиля служители возносили бы молитвы за его удачу. Но боги не подсказали ему этой мысли, он увлекся иными делами и теперь мог лишь кусать локти от зависти к расторопному соседу, сумевшему сполна воспользоваться плодами его победы.
От неприятных чувств его отвлекла забавная сцена, разыгравшаяся на одной из улиц. Несколько десятков человек преследовали всклокоченного козла, который, очумев от страха, метался между стенами и жалобно блеял, умоляя о пощаде. Люди награждали несчастное животное пинками, били по мягким бокам кулаками, таскали за рога, швырялись камнями и осыпали ругательствами. Остолбенев от удивления, Гильгамеш и Энкиду некоторое время наблюдали за странным действом, потом вождь осмелился подойти к одному из участников и полюбопытствовал у него, чем провинился этот зверь.
— Наверно, вы прибыли из дальних мест, коли не знаете наших обычаев, — ответствовал тот. — Этот козел с позволения всемогущих богов обратился ныне во вместилище наших проступков. Тот, кто успеет в сей день выместить на нем свое прегрешение перед бессмертными, воистину очистится от скверны. Такую милость даровал нам всеблагой Энлиль, податель жизни.
— Клянусь булавой Энлиля, мне нравится этот обычай! — воскликнул Гильгамеш. — В нем проявилась вся мудрость великого сына Ана. — Он обратился к Энкиду: — Не желаешь ли смыть с себя все грехи, нареченный брат мой? Боги даруют нам неповторимую возможность.
— А что есть грех? — спросил Энкиду. — Мне неведомо это слово.
— Грехом речется отступление от воли богов. Тот, кто в дерзновении своем и ослеплении забывает о желаниях всемогущих вершителей мира, совершает грех.
— Тогда я безгрешен. Ибо все случившееся со мною произошло по воле богов. Они направляли мою жизнь, я же беспрекословно подчинялся их указаниям.
— Ты счастливый человек, Энкиду. Но я не столь беспорочен.
С этими словами Гильгамеш схватил валявшуюся на дороге палку и бросился вдогонку за толпой.
— Встретимся на корабле, — прокричал он напоследок.
В тот же вечер они отчалили из Ниппура. Тринадцать дней добирались до Сиппара. Проходя Киш, Гильгамеш и Энкиду забрались в трюм, чтобы люди Акки не заметили их. Впрочем, страхи эти оказались напрасными. Кишский вождь настолько упал духом после потери Ниппура, что не удосужился даже выставить на реке заставу, дабы упредить возможное приближение вражеского флота. Лишь вдалеке, на другой стороне Евфрата, возле убогих домишек забытого богами городка Кадингирры, Гильгамеш заметил неверные дымки костров, зажженных кишскими дозорами. Пристально вглядываясь в расположение воинов, вождь не мог сдержать злорадной ухмылки — разуверившиеся в своей удаче кишцы даже не попытались остановить корабль, проходящий у них под носом. Как видно, войско Акки разложилось до такой степени, что перестало страшиться гнева своего повелителя.
Развеселило Гильгамеша и необузданное тщеславие вождей Кадингирры. Поистине, нужно было обладать непомерным честолюбием, чтобы назвать утопающий в пыли поселок Вратами богов[42]. Возможно, он представлялся таковым диким сутиям, обитавшим в его окрестностях, но для внука Солнца, видевшего святилища Урука и Ниппура, эта напыщенность выглядела попросту смешной.
В Сиппаре вновь сделали остановку. Купец запасался провизией, торговал у кочевников шерсть, скот и кремень, выменивая их на зерно, вяленую рыбу, изделия из металлов и камня. За всеми этими занятиями прошло три дня. Гильгамеш и Энкиду осмотрели город, посетили храмы, проведали лавки оружейников и ювелиров, заглянули на знаменитое торжище сутиев, раскинувшееся вокруг Сиппара. Каждое племя имело здесь свою стоянку, отличавшуюся от прочих цветом шатров, окружавших ее. Благодаря этому можно было определить, из какой части пустыни прибыли дикари и какой товар они предлагают. Купцы со всех городов и из дальних стран стекались сюда, чтобы заключить с кочевниками выгодные сделки или договориться о безопасном проходе своих караванов. Здесь, в Сиппаре, решались вопросы войны и мира, сюда слали послов государи и священнослужители. Гильгамеш никогда не был в этих местах, но много слышал об удивительном смешении языков и обычаев, отличавшем Сиппар от всех прочих городов страны черноголовых. На его улицах можно было встретить темнолицых длинноволосых эламитов в изящных субату, горбоносых хурритов в овечьих шкурах, курчавых длиннобородых фенехитов в пурпурных одеждах, тонкогубых, бритых наголо обитателей страны Маган[43], и множество других народов, прибывших из самых отдаленных земель. От всего этого мельтешения красок у Гильгамеша закружилась голова. До сих пор он и представить себе не мог, насколько разнообразны и непохожи друг на друга бывают люди. Энкиду тоже стало неуютно в этой сутолоке. Перед ним вдруг открылся необъятный мир, в сравнении с которым его лес выглядел ничтожной песчинкой. Это пугало и изумляло его. Он чувствовал себя бессильным перед этой внезапно нахлынувшей стихией. Боясь потеряться в ней, Энкиду часто хватал Гильгамеша за руку и, словно ребенок, семенил за ним, затравленно озираясь вокруг. Такое простодушие забавляло вождя. Потешаясь над страхами повелителя леса, он заводил его в лавки сладостей и, притворяясь заботливой мамашей, выспрашивал, какое лакомство ему больше по вкусу. Энкиду не распознавал игры, искренне радовался такому вниманию и целыми днями жевал сладкую патоку, чем еще больше веселил Гильгамеша.